Колониальная революция и китайско-советские разногласия

Хотя Вторая мировая война и завершилась революционной волной в Западной Европе, но при помощи сталинистов и социал-демократов капитализму удалось выжить. Сталинизм в Советском Союзе усилился на целый исторический период.

История человеческого общества знает много способов классового господства. Но капиталистическое общество в этом смысле отличается особенно пестрым разнообразием форм: республика, монархия, фашизм, демократия, бонапартизм, федерализм и централизация и т.д.

В период, когда революции (исключая Чехословакию) происходят в отсталых государствах, искажения — иногда самые ужасающие искажения — в природе возникающих в процессе революции государств являются неизбежными до тех пор, пока наиболее индустриально развитые регионы мира остаются под властью капитала.

Решающую роль в этом процессе играет бюрократическая контрреволюция в СССР. Злокачественная власть государства и бесконтрольное правление привилегированных слоев Советского Союза служат моделью «социализма» для других государств. Буржуазный бонапартизм является отражением кризисного общества, в котором государство поднимается над обществом и классами и начинает играть относительно независимую роль, только в конечном счете отражая прямые интересы имущих классов, поскольку оно защищает отношения частной собственности, на которой они базируются.

Пролетариат вовсе не является «священной коровой», применительно к которой подобные процессы не могут иметь места. Пролетарский бонапартизм представляет собой весьма специфическую форму власти трудящихся. Противоречия в крайне отсталом обществе, в котором рабочий класс составляет меньшинство, как подчеркивал Ленин, могут привести к диктатуре, проявляющейся через власть одного человека.

Пролетарская форма бонапартизма по своей природе является карикатурой на рабочее государство. В обществе, где упразднена частная собственность на средства производства и в то же время отсутствует демократия, власть государства расширяется до крайних пределов. Государство поднимается над обществом и становится инструментом бюрократии в ее разнообразных формах: военной, полицейской, партийной, «профсоюзной», директорской и т.д. Все вместе они составляют привилегированную страту общества. Это единственный руководящий слой. При переходе от капитализма к социализму государственная собственность на средства производства является единственной формой собственности, на базе которой возможно ведение планового хозяйства. Но подобный переход может быть гарантирован только при условии контроля со стороны рабочих и крестьян. Именно поэтому в подобных странах политическая революция является непременным условием установления рабочей демократии, при которой государство начнет «отмирать». Но при всем при том подобные государства остаются рабочими государствами — хотя и деформированными — поскольку их экономика базируется на национализации средств производства и функционирует на основе плана.

Маркс никогда не рассматривал проблем революции в отсталых государствах, поскольку полагал, что революция сперва произойдет в промышленно развитых странах. Бонапартистские режимы — режимы кризиса — являются отражением неразрешимых общественных и экономических проблем, как узконациональных, так и международных, которые могут быть решены только в результате рабочей революции, в особенности в развитых странах.

Развитие китайской революции, следующего после русской революции «величайшего события в мировой истории», как о ней говорится в документе RCP (Революционная Коммунистическая Партия), происходило на фоне существования крайне деформированного рабочего государства и в условиях спада революционной волны на Западе. Не будь на Востоке этого ужасающе деформированного рабочего государства и не будь руки империалистов связаны радикализацией рабочих на Западе, китайская революция никогда бы не приняла тех форм, которые она имела в действительности.

Китайская революция разворачивалась в форме крестьянской войны, возглавлявшейся бывшими марксистами. Как и в Восточной Европе, революция изначально приняла бонапартистский характер при помощи классического инструмента бонапартизма — крестьянской армии. Причиной, по которой революция приняла такую весьма специфическую форму, была полная неспособность китайской буржуазии разрешить ни одну из задач буржуазной революции.

В предвоенный период Троцкий поднимал вопрос о том, что произойдет, если крестьянская «Красная» армия победит в гражданской войне против Чан Кай Ши. Он допускал возможность, что верхушка Красной Армии, после захвата городов предаст свою социальную базу и, в условиях пассивности пролетариата, объединится с буржуазией, что приведет к классическому капиталистическому развитию.

Но этот прогноз не оправдался, поскольку классический капиталистический путь не сулил Китаю никаких перспектив. Действуя по российской модели, сталинистское командование крестьянских армий маневрировало между классами, попеременно опираясь то на «национальную» буржуазию, то на крестьянство, то на рабочий класс и в конце концов сформировало сильное сталинистское правительство по московскому образцу. Периода, подобного российскому 1917 г., когда рабочие через свои Советы контролировали государство и общество, здесь не существовало.

Подобно тому, как буржуазный бонапартизм, маневрируя между различными классами, в конечном счете сохраняет базис капиталистического общества, пролетарский бонапартизм в конечном счете опирается на созданный революцией базис — национализированную экономику.

Китайская революция разрешила все проблемы, которые оказались не по силам буржуазному обществу. Три десятилетия правления Чан Кай Ши — бонапартистского представителя финансового капитала — показали полную неспособность буржуазии объединить Китай, провести аграрную революцию и опрокинуть империализм. Единственное, чего оно добилось — это дальнейшего распада китайского общества. Все это создало тот импульс, который позволил крестьянским армиям опрокинуть капитализм и, пользуясь российской моделью, построить государство по сталинистскому образцу.

Руководство не имело международных или марксистских перспектив. Отсутствовала сознательная роль и руководство со стороны пролетариата, без чего социалистическая революция вообще невозможна. Сталинистское руководство захватывало города, пользуясь пассивностью пролетариата, а там, где имели место спонтанные выступления рабочих, они заканчивались репрессиями в отношении их наиболее активных участников.

Однако, соединение атомизированных и разрозненных провинций в единое современное национальное государство — впервые в истории Китая, — аграрная революция, национализация средств производства — все это придало мощный импульс развитию производительных сил. Китай развивался такими темпами, которых не знало ни одно колониальное государство в течение десятилетий.

Китайская же бюрократия, как и всякая другая, заинтересована в основном в увеличении своей собственной власти, привилегий, доходов и престижа. Попытка российской бюрократии достичь соглашения с американским империализмом без учета нужд и интересов китайской бюрократии ускорила разрыв между двумя тенденциями.

Рационализация этого разрыва при помощи «идеологических» соображений была направлена на поиск союзников среди компартий по всему миру. Китай на тот момент использовал радикальную риторику, чтобы мобилизовать в свою поддержку против России сталинистов по всему миру, особенно в колониальных странах. Их открытая поддержка Сталина, отпугивающая советских и западных рабочих, кроме прочего, рассчитана на то, чтобы провести кровавую и позорную черту между рабочими-коммунистами, ищущими марксистских решений, и «троцкизмом», то есть подлинным марксизмом-ленинизмом.

Своими радикальными лозунгами китайцы апеллируют к ищущим революционный путь кадровым элементам сталинистких партий. И в этом смысле каждый нюанс, каждая трещина должны быть использованы марксистской тенденцией, чтобы найти путь к честным рабочим-сталинистам.

Реальное лицо китайского сталинизма проявляется в той оппортунистической политике, которую оно проводит в колониальном мире, поддерживая прогнившую феодальную и буржуазную верхушку во многих странах. Такова поддержка имама в Йемене, предоставление займов Афганистану, Пакистану, Шри Ланке, поддержка режима Сукарно в Индонезии и т.д. Не способные состязаться в размерах ресурсов, они более тонко используют возможности китайской экономики в соперничестве с Российской бюрократией и империализмом. Их идеология и их концепции не могут подняться над узкими национальными интересами китайской бюрократии.

Их «интернационализм» состоит из попыток создать инструмент, подобный тому, каким обладает сталинистская бюрократия в России. Их идеология, методы и отношение — такая же подделка под марксизм, как и у российской бюрократии на разных этапах ее развития.

Идеализация сталинизма в его грубейшей и наиболее репрессивной форме, по упомянутым выше причинам, необходима как для того, чтобы предотвратить сдвиг наиболее боевых слоев рабочих в сторону «троцкизма», так и из-за самой природы китайской экономики. Как ранее в России, подобный режим на базе одной только китайской экономики с ее слабой, в сравнении с сотнями миллионов крестьян, индустриальной базой, может существовать десятилетиями. Изменить такую перспективу могла бы только социалистическая революция на Западе или политическая революция в Советском Союзе.

Та злобность, с которой советская бюрократия ради поддержки Индии в конфликте с Китаем отзывает своих технических специалистов и уничтожает планы и чертежи строящихся там объектов в стремлении ослабить Китай, хорошо демонстрирует ее реальную природу. Они готовы щедро раздавать займы и оказывать помощь буржуазии и паразитическим элитам колониальных стран, соревнуясь с империалистами в поддержке подобных режимов. Но стоит бюрократии другого рабочего государства войти в конфликт с СССР, как они сразу же демонстрируют свои эгоистические национальные интересы.

Китай — как показывает дипломатическое соглашение с Пакистаном, подписанное во время визита Чжоу Эньлая — точно так же подражает советской бюрократии в попытках найти себе друзей. В Занзибаре они заключают соглашение с султаном как раз накануне его свержения. Они без какой-либо критики сотрудничают с режимами Танганьики, Уганды и Кении, призывающими британские войска, чтобы подавить восстания их собственных солдат.

Китайские сталинисты вовсе не случайно советовали алжирцам «не спешить» с революцией. Дело было в предстоящем дипломатическом соглашении с французским империализмом. Основные перспективы китайского сталинизма определяются национальными целями бюрократии — приобретением места в ООН и усилением китайского национального государства всеми возможными средствами, включая торговые соглашения с империалистами и т.д. Именно этим целям служит попытка создать Афро-Азиатский блок, а вовсе не международным перспективам социализма и социальной революции.

Раскол между Россией и Китаем, как и раскол между Югославией и Россией, а теперь и развитие новых национальных сталинистских режимов в Восточной Европе — Польше, Румынии, Чехословакии, Венгрии и т.д. — являются симптомами разложения сталинизма и, одновременно, ослабления в настоящее время сил революционного марксизма во всем мире. Будь у пролетариата мощная марксистская революционная сила, сознательно подготавливающая революцию в наиболее промышленно развитых странах мира, существование подобных феноменов было бы невозможным. Как и во время венгерской политической революции 1956 г., когда бюрократии всех этих стран тряслись и сговаривались между собой о взаимной помощи и поддержке, китайская бюрократия совсем бы не стремилась начать кампанию против русского «ревизионизма». Все эти бюрократии оказались бы перед лицом коллапса и свержения.

Раскол по национальным линиям между сталинистскими бюрократиями ведет к усилению замешательства среди широких масс по всему миру. Даже среди наиболее развитых рабочих, несмотря на открывающиеся возможности пропаганды марксистских идей, задачи революционных марксистов становятся еще более сложными. Однако, в долгосрочной перспективе все это совершенно подорвет былую монолитность сталинизма и его влияние на массы. Гигантские события подготавливают десятки и сотни тысяч рабочих к вступлению на революционный путь. В грядущих великих потрясениях, социальных и политических революциях — как на Западе, так и на Востоке — крушение сталинизма является неизбежным.

Тем не менее, одной и основных задач нынешнего периода является обучение наиболее сознательных рабочих, чтобы они не заразились одним из вариантов сталинизма. Между сталинизмом во всех его формах — государственных и идеологических — и настоящим марксизмом и рабочей демократией существует такая же пропасть, как и между бонапартизмом и фашизмом и идеологией и государственными формами буржуазной демократии.

Защищая прогрессивные аспекты экономики России, Китая, Кубы и Восточной Европы, нужно в то же время делать фундаментальные различия между порочной национально-бюрократической идеологией сталинизма и его государствами и сознательным контролем над экономикой и движением рабочего класса к социализму, как того требуют методы и концепции международного социализма.

 

Колониальные революции в Азии, Африке и Латинской Америке

После спада послевоенной революционной волны на Западе капитализму удалось стабилизироваться на целую историческую эпоху. Последствия не замедлили сказаться. Во всех метрополиях в большей или меньшей степени открылся новый период капиталистического роста. Растущая мощь Советского Союза с его быстрыми темпами экономического роста, рост других рабочих государств, стабилизация могучего Китая породили новый баланс сил в мировом масштабе между капиталистическими державами Запада и рабочими государствами на Востоке.

Таков фон, на котором в одной стране за другой происходят непрерывные потрясения в виде национальных движений и революций против империалистического господства и национального угнетения. В период быстрого роста производительных сил в странах-метрополиях разрыв между ними и так называемыми «развивающимися» странами удвоился по сравнению с периодом перед Второй Мировой войной. Более чем умеренный рост в этих странах привел к обострению социальных противоречий.

Во всех этих странах задачи национальной революции, аграрной революции, ликвидации феодальных и дофеодальных пережитков не могли быть решены на старом базисе. Это был период национального пробуждения угнетенных народов Азии, Африки и Латинской Америки.

Столкнувшись с подъемом колониальных масс, империалисты были вынуждены отступить. Столетие назад Маркс объяснял, что только отсутствие национального сознания у крестьянских масс позволило империалистам завоевать Восток и Африку и господствовать над ними. И как только оно пробуждается, становится невозможным удерживать в оковах целю нацию. За год до начала Второй Мировой Троцкий заметил, что «умиротворение» колониальных революций начинает обходиться дороже доходов от эксплуатации колоний. А ведь в тот период колониальные восстания еще только начинались.

Уже в 1945 г. Британия сделала из факта восстания индийского народа тот вывод, что необходимо найти какой-то компромисс с индийской буржуазией и крупными землевладельцами. Причинами стала отчасти невозможность, в условиях радикализации настроений в войсках союзников и среди рабочего класса Британии, начинать полномасштабную войну в целях нового завоевания Индии, отчасти — страх перед открытым народным восстанием в Индии.

Французский и голландский империализм были вынуждены выучить этот урок под влиянием кровавых и разорительных войн в Индонезии, Индокитае, Алжире и т.д. До португальских Бурбонов* он начинает доходить лишь с недавнего времени.

*Бурбоны были правящей династии во Франции до Великой французской революции (до 1792). Затем на короткое время их власть была реставрирована в 1830-1848 годах. В Испании Бурбоны правили почти непрерывно с 1700 по 1931 год. Здесь это слово использовано для описания лидеров, которые ничего не забывают и ничему не учатся у истории.

Таким образом, задержка революции в Европе и других странах-метрополиях сдвигает революцию на «окраины» капиталистического мира, являющиеся сегодня слабейшим звеном в цепи капитализма. Однако, развитие сталинизма в России, его распространение на территорию Китая и Восточной Европы, разочарование в революции на решающих в индустриальном отношении территориях капиталистического мира означает, что развитие перманентной революции в развивающихся странах приобретает искаженный характер. Перерождение Русской революции и бонапартистская форма китайской революции, несмотря на все их великолепие, в своем развитии означают, что революции в колониальных странах начинаются с национально ограниченных перспектив и с самого начала несут в себе фундаментальные деформации.

Революция в России, начавшись как буржуазно-демократическая, завершилась как пролетарская революция в наиболее классических пропорциях — с доминирующей ролью пролетариата как основной решающей силы революции. Кульминацией ее стало Октябрьское восстание рабочего класса, который все время опирался на международные марксистские перспективы. Крестьянское восстание в Китае, кульминацией которого стала крестьянская война 1944-49 г.г., на первый взгляд было производным от потерпевшей поражение революции 1925-27 г.г., но роль рабочего класса в ней полностью отличалась. Это была именно крестьянская война, первоначально в форме партизанской войны, кульминационным моментом которой стал захват городов крестьянскими армиями.

Социалистическая революция, в отличие от всех прежних революций, требует сознательного участия и контроля со стороны рабочего класса. Без этого невозможны ни революция, ведущая к диктатуре пролетариата, как ее понимали Маркс и Ленин, ни переход к социализму.

Революция, в которой главной силой является крестьянство, не в состоянии подняться на высоту исторических задач. Крестьянство не может играть независимую роль: в конечном итоге оно пойдет либо за буржуазией, либо за пролетариатом. Там, где пролетариат не играет ведущей роли в революции, если буржуазное общество не может найти выхода из тупика, крестьянские армии, особенно при наличии готовой модели, могут быть использованы для экспроприации буржуазного общества путем бонапартистского маневрирования между классами и построения государства по образцу сталинистской России.

Колониальная буржуазия пришла слишком поздно, чтобы быть способной играть ту же прогрессивную роль, что и Западная буржуазия в период развития капиталистического общества. Она слишком слаба и ее ресурсы слишком ограниченны, чтобы рассчитывать на успех в состязании с индустриальными экономиками капиталистического Запада. Диспропорции между слабыми и недоразвитыми экономиками колониального мира и метрополоий не только не смягчаются, но и ускоренно растут. И экономический подъем в капиталистических странах-метрополиях за последние два десятилетия только подчеркивает этот факт. В то время как жизненные стандарты масс в капиталистических экономиках Запада в абсолютном выражении растут, несмотря на усиление капиталистической эксплуатации, на Востоке жизненные стандарты — также в абсолютных выражениях — понижаются. Специфическая диалектика революции такова, что сами колониальные революции в действительности помогают экономикам стран-метрополий, создавая рынок средств производства.

Империалисты, за исключением Португалии, были вынуждены отказаться от старой политики прямого военного господства в Азии, Африке и Латинской Америке. Нормой становится экономическое господство над формально независимыми государствами.

Период после Второй Мировой войны был отмечен беспрецедентными потрясениями в колониальном мире. Национальное пробуждение всех угнетенных народов приобрело столь большой масштаб, что любые военные меры были обречены на провал, что Британия испытала на себе даже на таком маленьком острове как Кипр, а Франция — в Алжире. Такой же провал ждет в будущем и попытку усмирить Анголу.

Все эти революции и социальные движения разворачиваются в условиях отставания и задержки революции на Западе. Однако, величайшие силы, способные изменить общество, оценивать которые всегда необходимо с точки зрения международных перспектив, все еще находятся в решающих странах Западной Европы, Британии, Японии, США в капиталистическом мире, а также в деформированных рабочих государствах России и Восточной Европы. С точки зрения смены общественных формаций, срок в одно или два десятилетия, несмотря на всю их фундаментальную важность для революционеров, вовлеченных в повседневную борьбу, имеет все же второстепенное значение для развития общества. Именно рост в капиталистическом мире и развитие экономик стран «третьего мира» закладывают основу для грядущих изменений мирового масштаба. В стремлении состязаться с развивающимися экономиками сталинистских государств капитализм был вынужден задействовать почти все свои социальные резервы. Поэтому прямое владычество над колониями, основанное на военном превосходстве, уже исчезло либо находится в процессе исчезновения.

Экономическое господство и подавляющее превосходство экономик метрополий над хилыми экономиками колониальных и экс-колониальных стран сегодня уже гораздо больше, чем в прошлом, и оно продолжает возрастать. В то же время, в самих странах-метрополиях именно рост производственного аппарата приводит к ситуации, когда резервы правящего класса все более сужаются. Рост монополий, рост промышленности, индустриализация сельского хозяйства приводят к сокращению крестьянства и мелкой буржуазии и еще более увеличивают социальный вес пролетариата.

С точки зрения марксизма трудно представить себе более выгодную ситуацию. Потенциальная сила пролетариата, как в капиталистических странах, так и в деформированных рабочих государствах никогда не была так велика, как в нынешнюю эпоху. В этом смысле в будущем открываются весьма оптимистичные перспективы. Огромный подъем производительных сил неизбежно достигнет своего предела и перейдет в новый период паралича и снижения, как это уже было в капиталистических странах в межвоенный период. В Советском Союзе и на Востоке развитие производительных сил будет все больше и больше входить в противоречие с удушающим бюрократическим контролем. Бюрократия будет все менее и менее способна обеспечивать развитие общества. Откроется новый период социальной революции на Западе и политической революции на Востоке.

Только на этом фоне и непрерывно держа в уме эту перспективу необходимо рассматривать колониальные революции в Азии, Африке и Латинской Америке. Если бы Россия была здоровым рабочим государством или хотя бы государством с минимальными деформациями, как при Ленине и Троцком, то революции в отсталых странах, несомненно, приняли бы другую форму. Как оптимистически заметил Ленин во время первой волны революционного подъема в отсталых странах, даже для африканских племен был бы возможен «прямой переход к коммунизму» без какого-либо промежуточного периода. Конечно, это было бы возможно только при интеграции экономики этих стран с мощно развивающейся экономикой Советского Союза на основе подлинной и братской федерации, выгодной для всех. В любом случае проблема была бы поставлена совершенно по-другому: здоровое рабочее государство в России привело бы к победе революции в Европе и промышленно развитых странах мира, а это, в свою очередь в совершенно другом ключе поставило бы вопрос о развивающихся странах. Именно такую схему рисовал Маркс, который считал, что революция, свершившаяся в Британии, Франции и Германии с их решающим промышленным превосходством, волей неволей заставит остальной мир следовать по их пути.

Объяснение того пути, которым пошла революция в колониальных странах, лежит в задержке революции на Западе с одной стороны и деформации революций в России и Китае — с другой. В то же время, и сохранение прежней системы социальных отношений является невозможным. Если, с исторической точки зрения, буржуазия исчерпала свою социальную роль в капиталистических странах метрополии, в колониальном мире она тем более неспособна подняться на высоту исторических задач.

Прогнившая буржуазия Востока и нарождающаяся буржуазия Африки не могут подняться до тех задач, которые уже много лет назад были разрешены буржуазией на Западе. Но процесс буржуазно-демократической и национальной революции в колониях не может остановиться. Подъем национального сознания на этих территориях настоятельно требует решения тех задач, которые поставлены благодаря давлению со стороны более развитых стран Запада.

Распад системы мирового империализма и подъем двух мощных сталинистских государств — России в Европе и Китая в Азии, порождают специфический баланс сил в мире. Буржуазия, а в определенной степени и мелкая буржуазия и верхние слои колониального общества оказываются способны играть роль, которая была бы невозможна без тех изменений в мировых отношениях, которые произошли в результате Второй Мировой войны. Даже та растущая роль, которую начинает играть в ООН Афро-Азиатский блок (хотя и во второстепенных вопросах — играть ту же самую роль когда дело касается фунадментальных противоречий они не способны) служит доказательством этих изменений. Соперничество между Западом и Россией, а сегодня — между Западом, Россией и Китаем за помощь и поддержку правящих кругов в Азии, Африке и Латинской Америке — это отражение нового неустойчивого баланса сил.

Перерождение Русской революции и усиление сталинизма на целую историческую эпоху является основной причиной, почему китайская революция с самого начала развивалась по направлению к бонапартизму. Это, в свою очередь, означает, что революции в других странах Азии, Африки и Латинской Америки имеют готовую бонапартистскую модель — которая в сознании ведущих кругов интеллектуальной страты ассоциируется с «социализмом». В то время как китайская революция совершилась главным образом в виде крестьянской войны, крестьянская армия выступала как инструмент пролетарского бонапартизма, и, по крайней мере на словах, на завершающей стадии революции, после завоевания власти была провозглашена власть пролетариата. В случае с Кубой крестьянская армия и герилья точно также играли главную роль в революции до момента восстания пролетариата в Гаване. После трансформации буржуазно-демократической революции под руководством Кастро в государство по модели Югославии, Китая и России, также была признана и руководящая роль пролетариата, но, опять-таки, лишь на словах.

Вся история показывает, что крестьянство по самой своей природе является таким классом, который никогда не может играть доминирующую роль в обществе. Оно способно лишь поддержать либо пролетариат, либо буржуазию. В современных условиях это также может означать поддержку лидеров пролетарского бонапартизма или бывших лидеров пролетариата. Однако, в этом случае искаженная форма революции является неизбежной. Искажение происходит в виде создания военно-полицейского государства в той или иной форме.

Все марксисты, придерживавшиеся научной теории Маркса и Энгельса, углубленной и расширенной Лениным и Троцким, объясняют необходимость роли пролетариата — и социалистического сознания самого пролетариата — как движущей силы перехода от капитализма к новому обществу. Без социалистического сознания не может быть ни социалистической революции, ни перехода общества к социализму. Марксисты, подобные Ленину и Троцкому, подчеркивали роль социалистического сознания и сознательного участия пролетариата в социалистической революции и свержении старого общества отнюдь не из идеалистических или сентиментальных соображений. Они делали это, поскольку без участия пролетариата в социалистической революции (на Западе успех подобной революции невозможен без мобилизации всех сил пролетариата) и его сознательного контроля над организацией переходного общества, его трансформация в социалистическое абсолютно невозможна.

Социализм не может наступить автоматически, вследствие только развития самих производительных сил, без контроля за государством со стороны рабочих. Даже в высокоразвитых промышленных государствах вроде Британии или Америки само существование государства было бы капиталистическим пережитком прошлого. Без сознательного контроля со стороны части пролетариата, чья диктатура необходима для скорейшей ликвидации всех элементов государственного принуждения в обществе, государство, как показывает пример России и Китая, неизбежно получает собственный импульс и начинает свое собственное движение.

Если в Китае буржуазия обнаружила крайнюю неспособность решить ни одну из задач буржуазно-демократической революции, то в Индии, где буржуазные элементы являются слабейшими из всех стран Азии и Африки, события также покажут их неспособность решить ни одну из проблем, поставленных историей перед этими странами.

И именно неспособность буржуазии, полу-буржуазии, верхних слоев среднего класса, крупных землевладельцев и мелкой буржуазии решить подобные задачи и приводит к тому, что проблемы перманентной революции начинают ставиться в искаженной форме. Если бы в колониальном мире существовали сильные марксистские партии, проблема взятия власти стояла бы совершенно по-другому. Она была бы поставлена в международной перспективе. Но в случае международной изоляции эффект был тем же самым, что и в России и в Китае. Даже в индустриально развитых странах Запада, не говоря уже об одной или нескольких отсталых странах, социализм в этом случае был бы недостижимой химерой. При мировом балансе сил, при задержке революции на Западе, при отсутствии марксистских партий в самих этих странах, при балансе социальных сил между Западом и Востоком, между империализмом и подобными странами, между социальными классами внутри этих стран, неизбежно существование новых и своеобразных феноменов.

Например, имея у своих границ мощную Китайскую революцию, развитие событий в Бирме пошло по весьма своеобразному пути. После окончания войны бирманское общество было дезорганизовано. Национальные меньшинства (шаны, качины и т.д.) вели непрерывную борьбу за самоопределение или национальную автономию. В то же самое время разные фракции сталинистской партии развернули ожесточенную партизанскую войну. Правительства сменялись одно за другим, но ни одно не было способно решить накопившиеся проблемы бирманского общества. Слабая буржуазия не могла утвердить свое влияние в обществе. Как и китайская буржуазия ранее, она была неспособна объединить и сплотить общество, удовлетворить земельный голод крестьян и покончить с экономическим господством империализма. Примечательным симптомом новой ситуации было то, что все фракции в Бирме провозглашали себя «социалистами». Империалистическое господство в экономике осуществлялось через собственность на промышленные предприятия, тиковые плантации, добычу нефти и транспорт.

Имея перед глазами пример соседнего Китая, для верхних слоев мелкой буржуазии становилось все более и более очевидно, что на пути буржуазного развития общества Бирма не имеет никаких перспектив. Как и в Китае, в течение нескольких десятилетий перед революцией буржуазия оказалась неспособна ни довести до победного конца крестьянскую войну, ни гарантировать стабильное развитие общества, проведение индустриализации и создание современного государства.

Каждое из сменявших друг друга правительств предпринимало лишь самые слабые попытки добиться развития экономики. Ослабление империализма и новый баланс внешних и внутренних сил привели к тому, что офицерская каста увидела себя вынужденной установить стабильность в обществе. Во всех подобных странах развитие буржуазной революции и буржуазного государства в сторону современной буржуазной демократии в любом случае невозможно на сколько-нибудь длительный период, учитывая соотношение классовых и национальных сил и давление со стороны мировой экономики.

Таким образом, в Бирме было неизбежно установление бонапартизма или какой-то формы военно-полицейского государства. Каста армейских офицеров увидела себя в роли единственной страты, могущей взять на себя «спасение» общества от коллапса и дезинтеграции, поскольку слабая буржуазия оказалась очевидным образом неспособна предложить никакого решения. Бирманское офицерство, участвовавшее в событиях как одна из «социалистических» фракций, пришло к выводу, что единственным выходом для Бирмы является модель «социалистического» Китая, только под названием «бирманской модели социализма». И они быстро двинулись вперед по сходному пути — однопартийное тоталитарное государство и национализация собственности иностранных компаний, включая тиковые, нефтяные и транспортные. Затем они начали экспроприацию местной буржуазии, вплоть до владельцев мелких магазинов. Они опирались на крестьянство и рабочий класс. Но их моделью был не научный социализм, а наоборот — программа «бирманско-буддийского социализма».

Тот же процесс мы так или иначе можем наблюдать во всех колониальных странах. В настоящий момент мы видим нечто подобное в арабских странах, брожение в которых происходит в течение всего последнего десятилетия. В Египте революция против некомпетентного и коррумпированного режима агента империализма короля Фарука* была возглавлена офицерской кастой. Спустя некоторое время Насер стал проводить политику «арабского социализма».

*Король Фарук I был свергнут в 1952 году. Гамаль Насер был премьер-министром в 1954-56 и президентом в 1956-70. В 1956 году национализировал Суэцкий канал.

Регулярность, с которой подобные тенденции проявляются в одной стране за другой, просто поразительна. Огромная часть египетской экономики уже национализирована. Великая Асуанская плотина с самого начала принадлежала государству. В течение этого года режим Насера национализировал значительную часть промышленности. Нетрудно предсказать, что под влиянием мирового экономического кризиса и при поддержке рабочих и крестьян правящая каста национализирует и оставшуюся часть экономики. Буржуазия настолько слаба и беспомощна, что неспособна ни к какому сопротивлению. Офицерская каста, проводящая революцию при бесспорной поддержке масс, делает это, поскольку при старом режиме не существует никаких перспектив современного развития нации. Также не существует и никаких сил, способных сопротивляться этим изменениям. Империализм слишком слаб и сделал все необходимые выводы из попыток военным путем подавить национальные революции в послевоенный период. Имея модель России, Китая, а сейчас и целой серии государств и пример развития ситуации в Алжире, несомненно, что правящая мелкобуржуазная каста (а также при опоре бонапартистского режима Насера на рабочих и крестьян) шаг за шагом поддержит полную национализацию производительных сил. Только так Египетское государство может ступить на мировой путь развития.

Играть подобную роль для этой касты тем легче, что их собственные доходы, привилегии и социальная роль тем самым возрастают и усиливаются. Буржуазная система в этих странах настолько истощилась и преждевременно распалась, что неспособна предложить никаких перспектив развития.

Но наиболее впечатляющим доказательством верности наших тезисов являются события в Ираке. Коммунистическая партия из-за своего трусливого оппортунизма и политики Хрущева не раздражать империалистов в этом регионе, не смогла воспользоваться революционной ситуацией, возникшей после падения старого режима. Имевшийся у масс импульс завершился разочарованием и деморализацией. Тем не менее, режим Кассема*, несмотря на войну с курдами, стал предпринимать подготовительные меры для проведения национализации.

*Абдул Кассем возглавил военный переворот и стал премьер-министром Ирака в 1958 году. Курды являются основной народностью, населяющей так называемый Курдистан — территорию, охватывающую часть Ирака, Ирана и Турции. В каждом из этих государств курды являются угнетаемым национальным меньшинством.

Недавний контрреволюционный военный переворот был направлен как раз против этих мер. Но сегодня, ради сохранения своей власти и видя безнадежность ситуации, сама эта каста, ведущая реакционную войну против курдского народа и совершившая кровавый контрреволюционный переворот против переходного режима, объявила о национализации наиболее важных отраслей промышленности и банков. Как и в Алжире, исключение было сделано для нефтяной промышленности из страха перед ответными мерами со стороны более могущественных игроков мирового рынка. Но в ближайшем будущем существующие сегодня тенденции будут только усиливаться.

Во Вьетнаме близится к своему успешному завершению освободительная крестьянская война, непрерывно продолжающаяся уже более 20 лет. Позиции американцев в Южном Вьетнаме слабеют, а завтра такая же судьба может ожидать и Южную Корею. Попытки сохранить старое полуфеодальное, полукапиталистическое государство обречены на провал, особенно учитывая пример находящегося в непосредственной близости Китая. И наиболее дальновидные представители капиталистического лагеря хорошо представляют себе ход этого процесса. Де Голль после Алжирского опыта ясно осознал эту проблему и сегодня хочет извлечь из происходящих событий наибольшую выгоду для национальных интересов Франции. Его правительство понимает, что для Америки эта несправедливая война также безнадежна, как была для Франции попытка удержать Алжир. Они понимают, что крупное землевладение и капитализм на этих территориях обречены. Так как же противостоять этой проблеме? Руководимая сталинистами и ограниченная националистическими перспективами крестьянская война снимает часть вопросов, препятствуя распространению «революционной заразы» на Запад. Но данные территории обречены быть потерянными в любом случае. Так почему бы не попытаться подстраховаться, обеспечив во Вьетнаме и остальной Юго-Восточной Азии победу такого националистически-сталинистского режима, который был бы независим от Китая, подобно тому, как Югославия независима от России?

Раз уж, как это ни прискорбно для них, конец капитализма на этой территории неизбежен, они хотят создания такого Вьетнама, который бы мог обратиться к Франции или даже к Америке за помощью и поддержкой ради сохранения своей независимости от Красного Китая. Американские планы относительно Польши, Югославии и Румынии — это завтрашний день их политики в Юго-Восточной Азии. По сути, это политика меньшего зла. Почему бы не попытаться извлечь все возможное даже из самой плохой ситуации и не сыграть на противоречиях разных сталинистских режимов? Тем более, что они не имеют прямого влияния на социальные отношения в метрополии, так же как Алжир под руководством националистов не влиял на Францию.

В Африке Кваме Нкрума* в Гане говорит об «африканском социализме». Под влиянием событий может получиться так, что и Гане придется национализировать всю промышленность. Например, это возможно под влиянием мирового экономического кризиса.

*Кваме Нкрума был премьер-министром независимой Ганы (1957), затем президентом в 1960-66. Свергнут в результате военного переворота. Ахмед Бен Белла был избран премьер-министром Алжира после обретения независимости (1962), в 1963 стал президентом и был им до своего свержения в 1965-м.

Похожий процесс имеет место и в Алжирской революции. Начав национально-революционную войну против колониального угнетения, Алжир быстро обнаружил, что находится в тупике, из которого невозможно найти выход, оставаясь на базе капиталистического общества. В результате Бен Белла и его FLN (Национально-освободительный фронт) были вынуждены шаг за шагом двигаться в направлении «социалистического решения».

В Алжире до недавнего времени отсутствовал промышленный пролетариат. Война велась в основном силами партизанской крестьянской армии, усиленной сельскими пролетариями и полупролетариями. Если бы французский пролетариат двигался по пути революции, это неизбежно повлияло бы и на борьбу в Алжире, но предательство Компартии и Соцпартии Франции направило борьбу Алжирского народа в русло чисто националистического FLN.

А это, в свою очередь, привело к ситуации, когда небольшие вкрапления французских рабочих, технических специалистов, владельцев небольших магазинов оказались в руках фашистской OAS (Секретной военной организации). К OAS перебегали даже те, кто сочувствовал социалистам и коммунистам, что лишь усугубляло конфликт. Победа революции привела к оттоку во Францию технического персонала, интеллигенции и квалифицированных рабочих, создававшему исключительные трудности для нового Алжирского государства. Режим в Алжире с самого начала имел бонапартистский характер. Если на ранней стадии на захваченных у империалистов предприятиях и существовали слабые элементы рабочего контроля, они не могли получить решающего значения в будущем. Без индустриального пролетариата и сознательной революционной партии, в условиях когда половина населения является безработными, режим будет приобретать все более и более бонапартистский характер.

Будет ли этот режим иметь форму буржуазного или пролетарского бонапартизма — покажет история. Развитие событий должно толкать руководство FLN и армии в сторону установления режима национализированной собственности под управлением государства. При националистическом руководстве и учитывая социальную структуру алжирского общества с отсутствующим сознательным пролетариатом и нынешнюю международную обстановку, все это может привести только к установлению модели близкой к сталинизму — то есть деформированного рабочего государства.

Симптомом подобного процесса является продвигаемая Бен Беллой идеология алжирского «исламского» социализма. Все эти буддистские, африканские и исламские «социализмы» и другие отклонения подобного характера являются отражением тех процессов, которые протекают в отсталых странах. Различия между этими революциями и пролетарскими революциями, как они мыслились Марксом и Лениным, находят свое выражение в различиях между «буддийско-мусульманским социализмом» и сознательным, «научным» социализмом. Но, конечно, несмотря на это, каждый революционер, достойный этого названия, должен со всем энтузиазмом приветствовать развитие колониальной революции, даже идущей по буржуазной линии. Каждый удар по империализму, каждый случай падения цепей национального гнета отмечает еще один шаг в борьбе за социализм, что не может не радовать все передовые элементы общества.

Таким образом, последние 15 лет развития колониальной революции, в каких бы формах она ни протекала, означают огромный шаг вперед для мирового пролетариата и всего человечества в целом. Она означает выход на историческую сцену людей, которых империализм держал ранее на положении животных и существование которых нельзя было назвать человеческим.

Следовательно, революционный рабочий класс приветствовал бы как громадный шаг вперед победу колониальной революции и обретение национальной независимости даже в буржуазной форме, поскольку поражение капитализма и лендлордизма, уничтожение элементов буржуазного общества и крупного землевладения означало бы громадный шаг вперед в улучшении положения этих стран и, следовательно, шаг вперед для всего человечества.

Процесс перманентной революции, в которой буржуазия неспособна разрешить задачи буржуазно-демократической революции, в условиях современного капиталистического общества дает мощный толчок к победе революции.

Но даже победы марксистской партии, обладающей знанием и пониманием механизма деформации и вырождения революции в России, Китае и других странах, может оказаться недостаточно, чтобы предотвратить деформацию революции по линии сталинизма, учитывая нынешнее соотношение сил в мире.

Победа революции в отсталой стране вроде Алжира в нынешних условиях, несмотря на то, что она была бы громадной победой мировой революции и должна была бы получить горячую помощь и поддержку со стороны как авангарда, так и всего мирового пролетариата, не может не пойти по линии тоталитарного сталинистского государства. Несмотря на огромный шаг вперед в виде прекращения навязанных империализмом, капитализмом и лендлордизмом стагнации и ограничения развития производительных сил и вступления этих стран на путь современного индустриального общества, такая революция не сможет разрешить всех стоящих перед обществом проблем. На более высоком уровне развития неумолимо будут возникать новые противоречия. Колониальным народам приходится расплачиваться за задержку революции на Западе, а это означает, что путь от революции против империализма и лендлордизма к пролетарской революции лежит через бонапартистскую деформацию.

Ярким показателем слабости «марксистских» теоретиков и отсутствия у них добросовестности в вопросах проблем социалистической революции является то, что проблемы разных стран рассматриваются ими не вставая на точку зрения мировой революции и мирового социализма. Даже в рядах «Четвертого интернационала» под давлением великого исторического регресса марксистская перспектива заменяется поиском панацеи.

Из всех исторических тенденций только большевики начинали с ясной международной перспективы. Русская революция проводилась и ясно осознавалась как начало революции в Европе. Международная перспектива — как безусловно необходимая основа социалистической революции — позволила большевикам завоевать на свою стороны не только руководящие кадры, но и массы.

Интернационализм понимался в тот период не как сентиментальная фраза, произносимая по праздникам, а как органическая часть социалистической революции. Интернационализм вытекает из единства мировой экономики, связать которую в единое целое и было исторической задачей капитализма. Если Россия с ее неизмеримыми ресурсами и наиболее сознательным пролетариатом, располагавшим великолепным марксистским руководством, не смогла разрешить всех проблем даже располагая ресурсами целого континента, то для марксистов смешно даже подумать, что при нынешней мировой конъюнктуре в какой-либо отсталой стране, в изоляции от здорового рабочего государства могло бы удержаться что-либо кроме бонапартистского государства более или менее репрессивного характера.

Интернационализм и сознательное руководство, взятые вместе, составляют органическую часть марксизма. Без них невозможны никакие шаги в направлении социалистического общества. Ни одно из этих государств, в пересчете на количество населения, не является настолько индустриально развитым, насколько была даже Россия в период революции. Индустриальное развитие отсталой экономики в условиях давления со стороны империализма и китайского и советского бонапартизма, давление внутренних противоречий, неизбежно возникающих в развивающейся экономике с ее дефицитом, столь же неизбежно приводят к выделению в обществе привилегированных слоев.

Независимость государства от массовой базы, в целом характерная для всех этих стран — даже там, где государство пользуется активной или пассивной поддержкой со стороны массы населения — показывает, что на основе отсталости невозможно запустить процесс растворения государства в обществе. Необходимый демонтаж временных структур государства, который будет задействован в обществе с реальным демократическим контролем и участием со стороны населения, сам по себе является непременным условием здорового перехода к социализму. Таким образом, дальнейшее развитие этих государств зависит от развития мировой революции.

В тех государствах где, подобно Индии и Шри-Ланке, буржуазии удалось на какое-то время сохранить неустойчивый баланс сил, ей удалось сохранить и какую-то видимость буржуазной демократии. Во многих странах Азии и Латинской Америки буржуазная демократия в той или иной форме сохранилась на базе послевоенного экономического подъема. Подобный режим еще может с успехом поддерживаться в Индии, буржуазия которой является, возможно, сильнейшей в экс-колониальном мире, но буржуазия колониальных стран не имеет реальных перспектив.

С началом первого же серьезного экономического кризиса, если капитализм к тому времени еще сохранится в Индии, буржуазная демократия будет обречена. В целях самосохранения буржуазия ступит на путь капиталистического бонапартизма. Такой процесс мы уже ясно могли видеть в Пакистане*. Но и в других странах Азии — а в особенности в Африке — высшие слои общества могут обеспечить свое самосохранение только на основе однопартийного бонапартистского государства — в Гане, в Египте и т.д.

*Действие пакистанских конституций 1956 и 1962 годов было прекращено объявлением военного положения.

На буржуазном базисе такие страны будут осуждены на распад и деградацию. Буржуазия может лишь наращивать и наращивать экономические, политические и социальные проблемы общества. В Индии буржуазия не разрешила ни проблему лендлордизма, ни национальную, ни кастовую проблемы. Несмотря на все промышленное развитие, реальный уровень жизни с ростом численности населения только снижается. А между тем, из всех этих государств у индийской буржуазии были наилучшие возможности ступить на путь развития современной экономики и современного государства.

Оказывая одной рукой помощь Индии, империализм другой рукой изымает у нее ресурсы через торговые соглашения и проценты по инвестициям, подрывая тем самым позиции индийской буржуазии. Несмотря на определенное развитие промышленности, экспорт в подобных странах состоит в основном и из продукции легкой промышленности и текстильного производства, а импортируют они товары тяжелой промышленности. При огромном размахе торговли на основе разделения труда между самими странами-метрополиями, империалисты до определенных пределов могут позволить широкий импорт товаров легкой промышленности из колониальных стран.

Однако, в последние пару десятилетий существовали наилучшие экономические условия, при которых подобные страны могли функционировать в рамках мирового рынка, к которому они прикованы, как Прометей к скале. И даже в этот период, наиболее благоприятный для капитализма в целом, экономическое положение колониальных стран, в сравнении с развитыми странами, еще более ухудшилось по сравнению с периодом колониальной зависимости в предвоенные годы. Когда перед наиболее мощными империалистическими государствами встанет вопрос о спасении себя от кризиса, который принесет экономический спад, «уступки», сделанные колониальным странам из страха перед их революциями, будут взяты обратно в попытке предотвратить социальный взрыв, надвигающийся в самих метрополиях. Это, в свою очередь, породит новые конвульсии и потрясения не только в метрополиях, но и в колониях.

Ни Маркс, ни Ленин, ни Троцкий не давали готовых планов развития общества — они лишь намечали основные и довольно широкие перспективы. Провал революции на Западе после вызванного сталинистским вырождением поражения революционной волны в Западной Европе, экспансия и консолидация сталинизма на Востоке — вот тот фон, на котором происходило революционное пробуждение колониальных народов.

Китайская революция наложила свой отпечаток на развитие событий в Азии. Вмешательство американского империализма во Вьетнаме, Южной Корее и других соседних с Китаем территориях было направлено на сохранение доставшихся от прошлого прогнивших социальных отношений. США пытались заполнить вакуум, возникший после изгнания англо-французских и японских империалистов. Военно-полицейские режимы в Южном Вьетнаме, Южной Корее и других странах Юго-Восточной Азии вполне можно сравнить с прогнившим режимом Чан Кайши накануне Второй мировой.

Слабая буржуазия этих стран не в состоянии разрешить задач буржуазно-демократической революции. Без американских денег и американских солдат режимы этих стран оказались бы сметены за одну ночь. Но даже и с американской поддержкой режим непрерывно подтачивается продолжающейся с самого конца Второй мировой непримиримой крестьянской войной, которая в долгосрочной перспективе почти неизбежно должна привести к победе крестьянских армий. Режим Южного Вьетнама ждет такая же судьба, как и режим Чан Кайши. И лишь располагая ресурсами США можно столько времени вливать доллары в бездонную бочку.

Сразу же после войны только предательская политика сталинистов, прежде всего российской бюрократии, позволила сохранить неустойчивый баланс сил в Азии в целом, а в Юго-Восточной Азии — в особенности. Но неспособность найти путь к современному развитию общества обрекает все эти режимы оказаться в мусорной корзине истории. Ослабнет ли по какой-то причине давление американского империализма или нет, но коллапс подобных режимов в любом случае неизбежен.

Бирма, Лаос, Камбоджа (Кампучия) показывают, по какому пути будут развиваться события. На базе капитализма у стран Азии нет возможностей для развития. В той или иной форме, но всем им будет дан импульс в направлении социальной революции. В Индии и Шри Ланке — в последней в особенности — с их развитым пролетариатом, вполне возможен переход буржуазно-демократической революции в социалистическую на базе классической идеи перманентной революции. Если борьбу за власть возглавит пролетариат, объединенный в революционную партию, то окончание буржуазно-демократической революции ознаменуется установлением рабочей демократии.

Однако, в подобных странах даже под руководством троцкистской партии вроде шриланкской «Сама Самайя»*, завоевание власти пролетариатом и установление режима рабочей демократии было бы только временным эпизодом с последующим перерождением или контр-революцией в той или иной сталинистской форме, если бы в сравнительно короткий срок за ним не последовала бы победа революции в развитых странах. Но, конечно, это был бы «эпизод» громадного исторического значения как для пролетариата развитых капиталистических стран, так и для народов развивающихся стран. Однако, даже величайшая революционная теория не в силах разрешить всех проблем в отсутствие необходимой материальной базы.

*Lanka Sama Samaja Party была основной рабочей партией Шри-Ланки в конце 40-х, 50-х и 60-х годах. Начав как троцкистская партия, она затем выродилась, вступив в коалицию с буржуазной SLFPи к концу 1970-х потеряла массовую поддержку.

Только полная неспособность отжившего капитализма разрешить проблемы своей периферии может позволить взять власть в этих странах. Конечно, победа пролетариата на субконтиненте вроде Индии имела бы огромное значение как для Британии, так и для других европейских стран, если бы революция развивалась как в Китае 1925-27 г.г., когда пролетариат играл в ней решающую роль. С другой стороны, развитие революции по линии Китайской революции 1944-49 г.г. с решающей ролью крестьянства в форме партизанской войны, пошло бы по тому же пути, по какому пошла Китайская революция 1944-49 г.г.

Однако, развитие индийской промышленности и совершенно другие традиции индийского общества дают пролетариату преобладающий вес в общественной жизни страны. Если бы индийским марксистам удалось вовремя создать революционную партию, они могли бы привести индийский рабочий класс к победе, поставив своей целью установление рабочей демократии, возглавили бы движение крестьян за уничтожение лендлордизма в деревне, провели бы унификацию страны как первый шаг к международной социалистической революции.

Сталинистский же Китай во всех своих взглядах, методах и идеологии не случайно пропитан узким национализмом бюрократической касты. Если в процессе перехода от феодализма к капитализму исторически целый ряд режимов сменял друг друга как цвета в калейдоскопе, то это потому, что в процессе этого перехода само развитие производительных сил обеспечивало прогрессу определенную автономию: решающие буржуазные революции произошли сперва в Британии, потом во Франции, потом в Америке.

Исторически, в силу обстоятельств, обрисованных в целом ряде работу Троцкого и британских марксистов в период после его смерти, если революция сперва будет развиваться в слабых и отсталых странах, этот фактор (разрыв капитализма в самом слабом звене) в течение какого-то периода был бы решающим, порождая искажения и деформации, в которых развивается революция в этих странах.

Национальная ограниченность китайских сталинистов, их настойчивое стремление в склоке с российскими сталинистами смешивать худшие сорта реакционных сталинистских идей с демагогическими анти-империалистическими требованиями, кроме всего прочего показывают их неспособность осознать реальные проблемы мировой революции и их реальные цели и интересы. Даже решение национальных проблем в «неразвитых» частях мира осознается ими исключительно как часть дипломатических маневров китайского государства.

Их идея о построении в каждом формирующемся государстве собственного варианта социализма реакционна от начала и до конца. Но идея о «социализме в одной отдельной взятой стране» не упала с неба, она отражала интересы узкой бюрократической касты в России. В Югославии, Албании, Румынии и Северной Корее сходные идеи являются отражением тех же самых процессов и противоречий.

Более чем полтора десятилетия назад, предсказывая победу китайских сталинистов, британские троцкисты предсказывали также возможность, если не неизбежность, того, что эта узко-националистическая клика войдет в противоречие и в конце концов порвет со своими московскими товарищами. В этом смысле китайская революция имела вдвойне противоречивый характер. Будучи чрезвычайно прогрессивной в решении проблем развития Китая и придав мощный импульс национальному пробуждению проживающих в «неразвитых» странах двух третей человечества, обреченных на голод и нищету, она в то же время способствовала дальнейшему усилению сталинистской диктатуры в России и усилению сталинизма по всему миру.

В метрополиях-центрах капитализма рост сталинистских партий подогревается не только за счет узурпированной мантии русской революции, но и за счет ауры великой китайской революции. История китайского сталинизма могла бы показать, что с момента его прихода к власти он, по своей природе, идеологии, методам и перспективам не перерос и не мог бы перерасти узкого национального горизонта.

Его методы в Азии, даже вмешательство в Корейскую войну, диктовались не интернационалистическими соображениями, а явными стратегическими, экономическими и политическими интересами «китайского государства», то есть самой бюрократии. Ее оппортунистическое соглашение с правительством Неру не изменять социальных отношений в феодально-теократическом Тибете в обмен на соглашение с индийской буржуазией было расстроено из-за попытки контрреволюции в Тибете. Именно это заставило бюрократию, опираясь на свободных и крепостных крестьян, уничтожить старое тибетское общество.

Даже в пограничной войне с Индией из-за контроля над стратегической дорогой между Синцьзяном и Тибетом его метод ведения войны был продиктован исключительно националистическими соображениями, не было никаких попыток спровоцировать классовую борьбу в самой Индии. Его критика Москвы и оппортунистической политики французской, итальянской и других западных компартий носит более-менее вторичный характер и направлена на попытку добиться поддержки политики, методов и идей китайского государства. При этом ни разу не упоминается элементарная для марксистов идея о создании федерации социалистических государств Азии.

Так же ни разу не вставал и вопрос о создании российско-китайской федерации, который был бы поднят почти автоматически, если бы революция в Китае шла на ленинских принципах и сохранился бы ленинский режим в Советском Союзе. Таким образом, за то, чтобы направить Китайскую революцию и революции в других странах Азии по социалистическому пути, пролетариату и крестьянству этих стран придется заплатить новой революцией — правда, на этот раз не социальной, а политической революцией, направленной на установление рабочей демократии.

Историческая задача подобных режимов — возможно даже не осознанная — состоит в подготовке материальных и социальных сил, то есть промышленности и пролетариата, для закладки базиса социализма. В определенном смысле, это та задача, которую капитализм в этих странах оказался неспособен выполнить в том масштабе, в каком он это сделал на Западе. Победа социальной революции в странах Азии в такой ублюдочной форме в одно и тоже время порождает внутренние противоречия, связанные с ростом производительных сил, и запутывает наиболее сознательный рабочих на Западе, да и весь пролетариат в целом, в вопросе о том, что такое социализм и каковы его задачи.

Русская революция вызвала громадное революционное пробуждение пролетариата и на Западе, и на Востоке. Она подняла уровень сознания пролетариата Западной Европы на невиданную прежде высоту. Идеи, теории, понимание марксизма находились на высочайшем уровне. Идеи советов, рабочего контроля, рабочей демократии, переходного общества стали достоянием широко слоя передовых рабочих на Западе.

Этот рост сознания происходил на базе величайших социальных и демократических движений масс за всю мировую историю. Перед их освободительным воздействием, теоретическими заключениями, ростом уровня массового сознания бледнеют в своем значении даже уроки Парижской Коммуны, столь гениально описанные Марксом.

Если Китайская революция 1925-27 г.г. и могла окончиться победой, то только развиваясь по тому же пути, что и Русская революция 1917 г. Именно поэтому Троцкий в то время с такой уверенностью смотрел на тот эффект, который китайская революция могла бы произвести в России, приведя к свержению советской бюрократии, поскольку она бы вновь подняла, мобилизовала и революционизировала советский пролетариат. Но в то же самое время ее эхо отдалось бы и в пролетариате капиталистических стран Запада, связав тем самым все революции вместе одним неразрывным узлом. Троцкий рассматривал развитие событий под углом зрения «перманентной революции», поскольку воспринимал Китайскую революцию только на фоне перспектив мирового социализма.

Бюрократия в России относилась сравнительно благосклонно к революции 1949 г. (хотя Сталин и бюрократы не верили в возможность победы революции даже в той карикатурной форме, в которой она произошла), поскольку не расценивала и не могла расценивать — если хотите, не расценивала в ближайшей перспективе — победу ублюдочной бонапартисткой формы как угрозу своим позициям в Советском Союзе.

Британские марксисты предвидели и объяснили тот бесспорный исторический факт, что по иронии судьбы расширение революции на Китай, Восточную Европу и другие регионы, где установились бонапартистские режимы, добавит сплоченности, уверенности и силы советской бюрократии на целый исторический период.

Стоит лишь привести сравнение с революцией в отсталой стране вроде Испании — которую Троцкий считал скорее азиатской страной, чем современным европейским государством — чтобы увидеть все различия с революцией, в которой пролетариат играл решающую и доминирующую роль, в плане ее национального и мирового эффекта. Успех Испанской революции 1931-37 гг. ускорил бы революцию во Франции, Германии и других странах Западной Европы. Но выход на историческую сцену героического испанского пролетариата также подрывал бы и позиции советской бюрократии.

Та отчаянная поддержка, которую оказывала бюрократия буржуазной контрреволюции в так называемой Республиканской Испании диктовалась прежде всего безумным страхом перед пробуждением российского пролетариата. Победа в Испании на базе какой-либо формы рабочей демократии могла бы быстро привести к победе политической революции в Советском Союзе. Исходя из национальной и международной роли пролетариата в этих революциях можно легко увидеть разницу между нынешними победами в отсталых странах разных гибридных форм и пролетарской революцией, как ее понимали Ленин и Троцкий.

Опять же, это не вопрос эмоций или формальностей — дело идет об органической связи социализма и сознательного участия и контроля со стороны рабочего класса.

Достаточно только сравнить великую Китайскую революцию с политической революцией в Венгрии*, чтобы увидеть важнейшую разницу между революцией в ее бонапартистской форме и политической революцией. В Венгрии мы сразу же видим подъем и участие рабочего класса как ведущей силы революции, он сразу же начинает организовывать свои формы самовыражения, демократии и контроля.

*В 1956 году рабочие Венгрии восстали против правящей бюрократии. В течение шести недель они организовали две всеобщих забастовки и два восстания. Движение в конце концов было подавлено при помощи советской вооруженной интервенции.

После 20 лет фашистского террора, после 10 лет сталинистского террора рабочие Венгрии обнаруживают огромное упорство в отстаивании идей социализма и рабочей демократии как единственной гарантии будущего развития общества. Как будто начитавшись программных работ Троцкого, рабочие продвигали буквально те же идеи, которые Троцкий — выразитель идей, интересов и чаяний пролетариата — разрабатывал как требования рабочих для политической революции в России.

В то время как революции в Восточной Европе и Китае приветствовались, как расширяющие власть, привилегии и сферу законных интересов бюрократии, революция в Венгрии вселила смертельный страх в сердца всех бюрократов на пространстве от Пекина до Москвы и Белграда. Судьба всех режимов Восточной Европы висела на волоске. Со времен испанской революции не было такого социального потрясения, которое бы настолько привело в движение пролетариат Советского Союза и других рабочих государств. Именно поэтому, при бешеном одобрении Мао Цзедуна и лидеров других сталинистских государств, советская бюрократия была вынуждена организовать интервенцию в Венгрию и потопить революцию в крови, прежде чем пролетариат, как всегда в подобных случаях, смог выковать в огне борьбы так необходимую ему партию с марксистским руководством. Горячее пламя революции начало перекидываться даже на пролетариев в рядах русской армии, делая оккупационные войска абсолютно ненадежными. Чтобы потопить революцию в крови, пришлось для начала вывести войска, чтобы заменить их частями из более отсталых районов, которые на этой стадии борьбы были еще недоступны для революционной пропаганды.

Применив марксистскую теорию, было бы легко понять, что Китайская революция, будучи довольно удаленным событием, возможно, привлекла внимание и вызвала симпатии более передовых рабочих Западной Европы, но в целом для западного пролетариата она не была чем-то таким, с чем бы он напрямую связывал свои интересы и ожидания. Венгерская же революция, как и испанская до нее, немедленно вызвали к себе интерес рабочих масс Западной Европы. Помимо всех последствий, которые она имела для компартий и передовых рабочих Запада, ее эхо отозвалось среди широких масс на заводах, фабриках и вообще во всех местах, где концентрируется современный промышленный рабочий класс.

Отличие эффекта нынешних колониальных революций в отсталых странах от китайской революции 1925-27 г.г. состоит в том, что последняя развивалась по той же модели, что и Октябрьская революция, с той же самой ролью социальных классов. То же самое можно сказать и об испанской революции, которая тоже была революцией в отсталой стране. Если эти революции не привели к победе над буржуазией, то только из-за той роли, которую сыграло пролетарское руководство.

Пролетариат приложил все усилия, на какие только способен класс, чтобы произвести трансформацию общества «как в России». Но после Второй мировой войны, как в Китае, так и в других отсталых странах, где происходили революции, пролетариат не играл той же роли, что в Испании, Китайской революции 1925-27 г.г. или в Венгрии.

Товарищи, которые внезапно открыли для себя крестьянство, полу-пролетариев или даже деревенских пролетариев как основную силу колониальных революций, не поняли того реального значения и той роли, которую эти классы играли в революции. Там, где во главе пролетариата стоит сознательная революционная партия, мелкая буржуазия города и деревни, под твердым руководством пролетариата, может способствовать победе рабочего класса и установлению его революционной диктатуры — что обычно и понимают под диктатурой пролетариата, по выражению Троцкого, «в соответствии с нормой». Но даже этот случай возможен только там, где революция органически, шаг за шагом будет связываться с перспективами и идеей революции в мировом масштабе. В своей «Истории русской революции» Троцкий рассказывает, как под воздействием большевистской агитации и пропаганды солдат-крестьянин говорил о том, что единственным спасением для русской революции является мировая. Так Русская революция в отсталой стране вызвала те самые «Десять дней, которые потрясли мир».

Идея опереться на крестьянские массы, на «революционный элемент, которому нечего терять», идея рассматривать люмпен пролетариат как революционную силу, превосходящую по значимости «респектабельных индустриальных рабочих» с их высокими жизненными стандартами — это идеи Бакунина, но уж никак не Маркса или Троцкого. Действительно, под влиянием революционного руководства пролетариата — что, опять-таки, будет зависеть от роли, которую играет такое руководство — эти классы могут играть важную роль в революции, как это было с крестьянством в Русской революции, а в определенной степени — и с городской мелкой буржуазией, также перешедшей на сторону большевиков.

Но по самой своей природе эти классы, где они играют доминирующую роль в переходный период, где они «используются» — в макиавеллиевском значении слова — сталинистским, экс-марксистским или бонапартистским руководством, накладывают на революцию свою решающую печать. Но играть подобную роль эти классы могут только благодаря, с одной стороны, тому тупику, в котором находятся капитализм и империализм, а с другой — из-за существующего баланса мировых сил, скрытой мощи пролетариата индустриально-развитых стран и, что важнее всего, из-за существования мощных бонапартистски-деформированных рабочих государств. Но там, где эти классы играют решающую роль в свержении капитализма в отсталых странах, их влияние на развитие событий неизбежно.

Революционные крестьянские армии Китая можно уподобить армии Кромвеля — в том смысле, что в ходе борьбы армия и партия сливаются воедино. Используя социалистическую фразеологию, они не могут, в то же время, обрести коллективного социалистического сознания, которое почти инстинктивно возникает у промышленного пролетариата.

Таким образом, подобные классы могут играть роль резервной армии революции, быть ее тараном, но ее острием является только обладающий революционным сознанием промышленный рабочий класс. Религиозные и другие предрассудки и суеверия, накапливавшиеся веками и даже тысячелетиями, могут играть важную и даже решающую роль в идеологии таких стран. Они находят свое выражение в публичных заявлениях лидеров подобных движений — как в Алжире — и имеют решающее значение при характеристике типа таких возникающих или могущих возникнуть революций в таких странах (при условии, что не случится победы пролетариата в индустриальных странах Запада).

Все эти черты не случайны. Но преступлением была бы сама мысль о том, что такие мерзости возможны со стороны подлинно марксистского руководства. Опошление революционного сознания в своих собственных целях — удел сталинистов или социал-демократов. Но, конечно, при всех огрехах, наростах и дефектах решающим фактором для марксистов является значимость социальных изменений. Не выплескивая вместе с водой и ребенка, в то же время необходимо сохранять непрерывность марксистских идей и находить путь к правильной политике, понимать неизбежный результат роли и отношения классов, в том числе мелкой буржуазия города и деревни в определении социальной роли и характера революции.

Подобные классы не могут играть независимую роль. Там, где они организуются под руководством экс-марксистов или той или иной формы интеллектуальной страты мелкой буржуазии — скажем, армейских офицеров Бирмы или Египта, экс-марксистов в Китае, интеллектуального слоя мелкой буржуазии в Гане и других странах — в описанных выше исторических условиях возможно, при слабости и гнилости буржуазии или вообще при отсутствии реальной буржуазии, установление переходного режима в форме бонапартистского рабочего государства.

Когда мы рассматриваем ту путаницу, которая преобладает во всем рабочем движении и заражает даже передовые слои марксистских кадров по этим вопросам, нужно только вспомнить о кристально чистых идеях Ленина и Троцкого о роли государства.

Даже при наиболее благоприятных исторических условиях, когда развитый пролетариат играет доминирующую роль в обществе, они предупреждали, вспоминая элементарнейшие идеи марксизма, об опасности, которую несет в себе само существование государства. Государство, — или, если быть точным, полугосударство — даже в развитых странах представляет собой источник опасности и заражения, предотвратить которые и удержать от перерождения и деформации может только высочайший уровень сознания и бдительность части рабочего класса и его руководства.

Подъем сталинизма в России был не случайным явлением, а следствием изоляции революции от развитых стран Запада. Даже немыслимая при нынешнем соотношении мировых сил пролетарская революция в одной из развитых капиталистических стран, если бы она не распространилась на другие страны, на длительном историческом промежутке оказалась бы перед угрозой вырождения и коллапса.

Но все соотношение сил в мире, весь ход исторического развития в нашу эпоху говорит о том, что победа революции в одной из стран Западной Европы, Британии, Америке или Японии немедленно изменила бы всю мировую сцену. Распространение ее было бы подобно лесному пожару и происходило бы гораздо быстрее и на более прочной основе, чем даже Русская революция.

Но давайте пойдем дальше и рассмотрим возможность того, что в странах вроде Франции или Италии, где пролетариат играет до крайности решающую роль и где его потенциальная сила еще более увеличивается развитием индустрии, сталинисты под влиянием революционной волны оказываются вытолкнуты к власти — что, теоретически, вовсе не исключается. Конечно, в нынешний момент обе сталинистстких партии — что итальянская, что французская — представляют собой вторую линию защиты буржуазного государства, но под влиянием революционной волны они могут значительно полеветь.

Если они будут вынуждены двигаться в направлении взятия власти, достичь этого можно будет только при полной мобилизации всех ресурсов, революционной энергии и способности части пролетариата к организации и борьбе. Такой пролетариат не позволил бы бюрократии развиться в такой степени, как в отсталых странах, где он не играл доминирующей роли. Без такой же высочайшей мобилизации пролетариата как во Франции 1936 г., Германии 1918 г., Испании 1936-37 г.г., невозможно обеспечить победу над буржуазией.

Но победа революции изменила бы внутреннюю и международную ситуацию. Сталинистская партия треснула бы по швам. С другой стороны, можно было бы сделать уверенный прогноз, что куда более вероятно, что новые великие революционные события немедленно создадут кризис в рядах сталинистских партий во всех индустриально развитых странах, который затем распространится и на страны Восточного Блока.

События последних двух десятилетий испытали на себе влияние сталинистского сифилиса. В момент раскола мирового сталинизма и развития националистических отклонений в части деформированных рабочих государств, той «националистической» роли которую играют коммунистические партии в капиталистических странах, то, что они уступили решающую роль в преобразовании общества — на Кубе, в Алжире, в Гане и других странах — мелкобуржуазному слою националистических интеллектуалов, служит историческим подтверждением той их роли, которую предвидел Троцкий, констатируя конец существования Третьего интернационала как революционной силы.

Кризис мирового сталинизма сегодня принял такой характер, что должен положить конец фанатической бездумной приверженности и слепой лояльности со стороны революционных рабочих, в том числе и их передовых слоев. Но и этот процесс необходимо брать диалектически. Сталинисты старой закалки были все же более революционными по своему сознанию и пониманию, чем те, кто сегодня входит в ряды сталинистских партий, по крайней мере, в промышленно развитых странах.

Два десятилетия «мирных» социальных отношений, в сравнении с потрясениями предвоенного периода и революционными потрясениями, происходившими в момент окончания Второй мировой, серьезно притупили сознание передовых слоев сталинистского движения. Два десятилетия отравления сталинистских партий шовинистическим ядом понизили его теоретический уровень. На понижение теоретического уровня рядовых сталинистов повлияло и то, что все это совпало с периодом нового подъема и роста капитализма.

В рядах сталинистских партий отражаются шок и потрясения, испытываемые сталинистским миром: XX съезд, Венгрия, новый раскол между сталинистскими государствами, в особенности между Россией и Китаем, — все это прокладывает путь для позднейшей решающей трансформации отношений внутри этих партий. Перед лицом революционных событий рядовые члены партий никогда уже не будут столь безропотно воспринимать ту контрреволюционную роль, которую сталинисты в прошедшую эпоху играли в массах капиталистических стран.

Однако, развитие событий в данном случае будет проходить настолько сложно, что его невозможно заранее предсказать. В своей критике программы Коминтерна в его ранний период Троцкий предупреждал, что теория «социализма в одной стране» неизбежно приведет партии Коммунистического интернационала к националистическому вырождению. Этот прогноз — хотя и с некоторыми историческими особенностями — подтвердился как для тех стран, где сталинисты из-за особого развития истории пришли к власти, так и для капиталистических стран.

Великолепное предвидение Троцкого — хотя и таким путем, который нельзя было предсказать заранее — показало силу марксистского предвидения и анализа, исходящих из фундаментальных принципов. Эти принципы возникают из взаимоотношения классов внутри общества. И любая тенденция в рабочем движении, которая на каждом серьезном историческом повороте не будет рассматривать события с этой фундаментальной точки зрения, неизбежно рискует подпасть под влияние и давление враждебных тенденций — вроде реформизма и сталинизма.

Искаженный характер китайской революции, находящий свое отражение в нуждах и интересах бюрократической элиты, оттеснившей от власти даже крестьян, не говоря уже о рабочих, неизбежно накладывает свою печать на взгляды правящей китайской клики. Она имеет больше общего с традиционным китайским мандаринизмом*, чем со здоровым рабочим государством — в том смысле, что доминирующую роль в государстве играет правящая аристократическая, бюрократическая элита.

*Мандарины были китайскими чиновниками и государственными бюрократами с ранних времен династии Хань до 1911 года. Они говорили на особом диалекте, носили специальные халаты и занимали привилегированное положение в обществе.

Их критицизм в отношении других сталинизмов диктуется националистическими соображениями, как, впрочем, и у прогнившей сталинистской русской бюрократии. Вся их политика — как в международной дипломатии, так и во вмешательстве в дела рабочего движения — диктуется также националистическими соображениями. Их националистическая ориентация и перспективы являются наиболее важным аспектом их борьбы против российской бюрократии. Говоря о «столетиях строительства социализма в Китае», они заходят даже дальше, чем хотелось бы самому Сталину.

Их критика оппортунизма Тольятти, Тореза и британских и американских коммунистов связана с идеей, что это было «не их дело», что они не хотели «вмешиваться» в дела других партий и только критика Китая лидерами этих партий спровоцировала возмездие со стороны китайцев. Складывается впечатление, как будто китайцы проспали 15 лет, а потом вдруг заново открыли для себя работы Маркса и Ленина.

Их критика соглашения между Россией и Восточной Европой о создании Совета Экономической Взаимопомощи представляла собой самый худший тип узкого национализма. Справедливо, что это соглашение было предложено Россией ради усиления своего контроля и влияния на эти страны. Решение лежало в создании Федерации Балканских Государств, которая вступила бы в федерацию с Россией, а затем — в еще более мощную федерацию с Китаем. Но такое решение невозможно в условиях господства бюрократии во всех этих странах.

Вся их политика определяется узкими групповыми интересами правящей элиты. Как следствие, все они вынуждены опираться на самые реакционные предрассудки и шовинизм. Только партия, отражающая реальные интересы пролетариата, может основываться на подлинном интернационализме и проводить политику взаимопроникновения экономик этих стран к обоюдной выгоде для всех. Мировая экономика настоятельно нуждается в объединении и единстве в противовес безумному расточительству партикуляризма. И сегодня это признает даже сама буржуазия, свидетельством чего являются соглашения о создании Общего рынка (предшественник нынешнего ЕС — прим.перев.). Но буржуазия не может до конца разрешить эту проблему, а предпринимаемые ей половинчатые меры в конце концов приведут к тому, что ее «интернационализм» распадется и перейдет в свою противоположность — ядовитый национализм и тарифные барьеры.

Троцкий многократно подчеркивал, что двойным злом нынешней эпохи являются частная собственность плюс узкие рамки национального государства. Оба этих фактора препятствуют развитию производительных сил и являются причиной того, что капиталистическая система в мировом масштабе созрела и перезрела для социальной революции.

В отсталых странах — на определенном историческом промежутке — национальное государство, образованное путем изгнания империалистов, является мощной и относительно прогрессивной силой. Но на международной арене подобные государства сразу же сталкиваются с тормозящим их развитие подавляющим господством развитых стран.

Но для стран, где пролетариат может придти к власти — как для развитых, так и для отсталых — решающей является именно международная перспектива. Одного этого было бы уже достаточно для осуждения высокомерного национализма бюрократии этих стран. Она одновременно играет прогрессивную роль — защищая основу режима, национализированную собственность, — но также и чрезвычайно реакционную, защищая свои привилегии, что находит свое крайнее выражение в узком национализме.

Не будем сейчас останавливаться на подробном рассмотрении теоретических построений и многовариантных прогнозов, которые делал Троцкий в своих последних статьях, которые недопонимались и искажались Шахтманом, Дойчером* и Клиффом. В данном случае нас интересует упор, который Троцкий делал на том факте, что исторической задачей является не только свергнуть капитализм, но и положить конец существованию старых национальных экономик, ограничивающих и тормозящих развитие производительных сил.

*Исаак Дойчер вступил в Компартию Польши в 1926 году, исключен в 1932 за оппозицию сталинизму. Автор биографий Сталина и Троцкого.

Фактически, Троцкий придавал решающую важность вопросу о реакционной роли национального государства и показывал, что одно только уничтожение частной собственности, при всей его огромной исторической важности, тем не менее, без уничтожения первого будет иметь лишь преходящий характер.

Сохрани русские рабочие контроль над своим собственным государством, революции в Китае и Восточной Европе не приобрели бы такого реакционного националистического характера. Проблема развития Сибири в таком случае могла бы быть решена за счет дружественной миграции миллионов китайских крестьян, которые прошли бы обучение под руководством русских специалистов, в результате чего богатейшие ресурсы этой огромной территории использовались бы с выгодой для обоих народов и для укрепления федерации между ними.

Но даже об этой — кстати, довольно умеренной практической схеме — не могли и помыслить ни китайская, ни российская бюрократия, ограниченные своими кастовыми интересами. Китайцы, со своей точки зрения, поднимали проблему «национального» социализма, при котором каждая страна должна развиваться за счет своих собственных ресурсов, в то время как русские ставили вопрос об «интернационализме» — то есть использовании промышленной мощи своего государства для господства над более слабыми экономиками сталинистских государств Восточной Европы. Национальная ограниченность китайских сталинистов просто кричит с каждой страницы их документов. В этом отношении нет смыла выбирать между двумя могущественными сталинистскими государствами.

Один из ироничных парадоксов истории состоит в том, что в экономически развитых странах Западной Европы переродившееся руководство сталинистских партий кутается в грязные лохмотья устаревшего национализма. Они с националистических позиций критикуют попытки буржуазии преодолеть рамки национального государства — задача, разрешить которую современная буржуазия абсолютно не в состоянии, несмотря на все свои слабые и нелепые старания.

Для марксистского крыла в рабочем движении именно это должно стать исходным пунктом в критике всех фракций воинствующего сталинизма. Не должно быть никаких уступок никакому националистически выродившемуся крылу сталинизма. Троцкий объяснял слабость Четвертого интернационала, кроме всего прочего, также и силой влияния националистических идей и традиций.

Сегодня в западных странах-метрополиях сталинисты уже являются скорее чем-то вроде второразрядной реформистской агентуры буржуазии, чем надежным орудием внешней политики русской бюрократии, как это было в прошлом.

Борьба между Россией и Китаем предоставила бюрократиям коммунистических партий определенную самостоятельность. Десятилетия ядовитой шовинистической пропаганды не только дезориентировали верхние слои компартий в странах-метрополиях, но и заразили их рядовых членов. Завоевать под знамя марксизма полное оппозиционного беспокойства значительное большинство кадровых элементов, которые смотрят сегодня на Пекин как на революционное руководство, можно только делая постоянное ударение на интернационалистских аспектах теории.

Все кадры сталинистских партий держались в неведении относительно этих вопросов. И именно нашей задачей является достучаться до этих кадров и поставить перед ними эту проблему. В самом начале борьбы Левой Оппозиции Лев Троцкий подчеркивал и делал ударение именно на этом. Этим вопросам он посвятил свою «Критику проекта программы Коминтерна». С тех пор прошли десятилетия — и какие десятилетия! — на протяжении которых едва ли не каждое событие служило подтверждением правильности этого подхода. Он всегда занимал центральное место в раздумьях Троцкого. Товарищи, которые мечтают отыскать «более легкий» подход, занимаются самообманом. Бессмысленно думать, что оппортунистический «текущий», «современный» подход может быть успешным, коль скоро из него выхолощена революционная составляющая.

С какой стати кадры из России или Китая будут обращаться к Четвертому интернационалу, если ему нечего им предложить? Но что мы можем им предложить, кроме теории, созданной мастерами и в дальнейшем усиленной и обогащенной опытом минувших десятилетий? Эпизодическая критика может только побудить эти кадры критически относиться к тому или иному вопросу. Но так мы не завоюем ни их, ни обеспокоенные массы на свою сторону.

В некотором смысле, кризис сталинизма сеет все больше смущения в рядах коммунистических партий. Путаницу и смущение вносят отсутствие просвещения в отношении фундаментальных основ марксизма, националистическое перерождение сталинизма, фальшивый блеск революционных побед в Китае и других странах, грядущая победа крестьянской войны во Вьетнаме. Но склока между всеми фракциями сталинистов, особенно между Россией и Китаем, сеет семена ужасающего кризиса сталинистских партий, в особенности в метрополиях.

В определенном смысле, непосредственным эффектом русско-китайского конфликта, наряду с внесением беспокойства среди массы членов коммунистических партий, является и усложнение задачи марксистов. Множество кадров, озлобленных на оппортунизм коммунистических партий, приветствуют, как им кажется, «революционый» поворот Китая. Вместо могущественной России, они начинают видеть революционный центр в могущественном Пекине. Их не интересует случайная критика.

Тем не менее, этот кризис открывает путь для полной трансформации сил на мировой сцене. Рабочая бюрократия в Западной Европе давно уже потеряла некритический энтузиазм своих последователей. Теперь подошла к концу и некритическая приверженность в рядах коммунистических партий. Она уже значит не более, чем догмат о непогрешимости папы римского.

Грядущие в ближайшие одно или два десятилетия великие события покажут — пусть и с некоторым запозданием — всю правоту прогноза Троцкого, что от старых «Интернационалов» рабочего класса не останется камня на камне. Изменившееся сознание масс полностью проявится и в массовых коммунистических партиях, особенно во Франции и Италии. Никогда больше рядовые члены компартий не будут без массового движения протеста терпеть вероломные предательства вроде тех, что были в 1936 г. во Франции и Испании или в 1944-47 г.г. во Франции и Италии*. Коммунистические партии будут расколоты сверху донизу.

*После поражения германских оккупационных сил в 1944 году рабочие Франции и Италии были настроены революционно. Но компартии обеих стран вступили в так называемые «правительства народного единства», где правящий класс использовал коммунистов, чтобы рассеять энергию рабочего движения. Как только непосредственная опасность революции миновала, коммунисты были выброшены со своих постов.

Для Четвертого интернационала превыше всего необходима непримиримая критика как советской, так и китайской бюрократии. Исключительно сложной является работа Четвертого интернационала в колониальных странах. Крестьянским массам, кругозор которых чрезвычайно ограничен, не так-то легко подняться над национальным горизонтом. Пойти в этом направлении они могут только под руководством пролетариата и только если будут видеть связь международных перспектив со своими непосредственными материальными нуждами.

Доктрина Маркса, Ленина и Троцкого по самой своей природе соответствует взглядам пролетариата в определенный исторический период. Конечно, пролетариат тоже не является абсолютно устойчивым к националистической отраве. Именно поэтому столь необходимо, обращаясь к передовым рабочим, делать ударение на необходимости интернационалистского подхода не только в развитых, но и в отсталых странах. Не понимать этого — значит потерять наши кадры. Никаким тенденциям в нашем движении нельзя делать никаких уступок по этому вопросу.

Конечно, с точки зрения мировой политики, массовые народные восстания в колониях подготавливают новый расклад сил на международной арене. Но полностью поменять все международные отношения может только выход на сцену истории «тяжелых батальонов пролетариата» в Западной Европе, Японии и Америке.

Троцкий когда-то предупреждал, что Четвертый интернационал исчезнет, если не найдет дорогу к массам. Это предупреждение можно продолжить и усилить еще одним. Если не вбивать в сознание наших кадров развитые и расширенные, но в то же время фундаментальные базовые идеи троцкизма, интернационализм дегенерирует в направлении политического импрессионизма и будет тащиться в хвосте реформистов, и китайских или русских сталинистов. Нельзя эмпирически прогибаться под события, нужно вновь и вновь поднимать и двигать вперед базовые вопросы, особенно в теоретических работах и журналах Интернационала.

Необходимо со всей остротой поставить вопрос: или колониальная революция представляет собой особую форму, возникшую из-за задержки революции в развитых странах… или для Четвертого интернационала не остается никакой другой роли кроме роли самозванных доброжелательных советников Кастро, Мао и Бен Беллы.

Необходимо со всей ясностью понимать, что с точки зрения марксизма аргументы Плеханова и других лидеров меньшевиков, что Россия не дозрела до социалистической революции были бы абсолютно справедливы… если брать Россию изолированно от всего мира и международных перспектив большевизма. Все другие тенденции и группировки в рабочем движении были обречены на бесплодие и коллапс из-за отсутствия международных перспектив как основы для своей деятельности. Колониальные революции представляют собой огромный шаг вперед для всего человечества. Но сам их успех породил новые конвульсии и противоречия. Решение проблемы может быть найдено только на международной арене — в победе пролетариата в развитых странах.

Условия, в которых протекали эти революции и все последующее развитие этих стран обрекает их на новые политические революции ради установления рабочей демократии. Задача марксистов состоит в том, чтобы вооружить хотя бы авангард пониманием развития событий и стоящих проблем.

Кроме всего прочего, прочно завоевать на свою сторону передовые элементы компартий можно только в том случае, если они воспримут базовый подход. Эклектичный подход в стиле: «в этом случае правы китайцы, а в этом — русские», вряд ли сможет кого-то убедить. Так можно только заразить кадры самих троцкистов мелочностью и схоластикой.

Необходимо четко обозначить реальные причины конфликта между Россией и Китаем. Для марксистов таковыми могут быть только Великодержавные Национальные Интересы обеих бюрократий — то есть то есть власть, привилегии, доходы, престиж правящей страты обеих стран. И это не какие-то побочные аргументы, а именно центральный вопрос. Не отходя от базовых принципов марксизма, никаким другим путем невозможно объяснить возникновение этого феномена, равно как и политику рабочей бюрократии в других случаях. Нас должны интересовать не какие-то идеологические химеры и их рационализация, а реальные плотские интересы бюрократии.

Сегодня, как и всегда, марксизм остается наукой о перспективах. Без ясных перспектив международного движения мы обречены на деградацию и коллапс.

События в колониальном мире развиваются на базе длительного экономического подъема в метрополиях. То есть мы имеем самые лучшие условия, которые только может предложить мировой капитализм колониальным народам. Что же будет в случае неизбежного спада?

Однопартийные государства, возникающие то тут, то там в ходе колониальных революций и освободительных движений, изначально являются бонапартистскими по своему характеру.

Слабая буржуазия, если она существует, отодвигается в сторону, а во многих страх Азии и Африки ее и вовсе нет. К власти выталкиваются интеллектуалы, представляющие интересы верхних слоев мелкой буржуазии. Такова ситуация в Гане, Конго и бывшей Британской Восточной Африке.

В условиях экономического спада мы можем увидеть целую лавину движений в Азии, Африке и Латинской Америке, направленных на социальную революцию в такой специфической форме. Пожалуй, из всей Африки только в ЮАР промышленный пролетариат настолько развит, чтобы сыграть ту же роль, какую рабочий класс обычно играл в революциях в России и в других странах.

Но центральной особенностью всех этих режимов является их неспособность разрешить проблему устаревших национальных границ. Насер потерпел неудачу в объединении Арабских государств. Кеньятта только притворялся, что хочет заключить соглашение о создании Восточно-Африканской Федерации, чтобы похвастаться своими маневрами перед империалистами и таким путем добиться независимости. Попытка Нкрумы сформировать Всеафриканскую федерацию совсем недавно показала свое бесплодие. Таким образом, все они оказались бессильны разрешить фундаментальный вопрос. Странный характер режимов, возникающих в результате колониальной революции, обусловлен именно задержкой взятия власти пролетариатом в странах-метрополиях. Это лишь еще более подчеркивает тот очевидный факт, что капитализм уже не только созрел, но сильно подгнил в ожидании социальной революции.

Когда какой-либо класс запаздывает с выходом на сцену и неспособен выполнить требующуюся от него историческую роль, то эту задачу принимают на себя другие классы и социальные силы. При переходе от феодализма к капитализму, скажем, в Японии, правящая дворянская верхушка трансформировалась в промышленный правящий класс, и это до сегодняшнего дня наложило свой отпечаток на социальные отношения в Японии. В Германии, где, как подчеркивали Маркс и Энгельс, буржуазия провалила или оказалась вовсе неспособна выполнить задачи буржуазно-демократической революции, их пришлось выполнять классу юнкеров. Это наложило отпечаток на социальные отношения в Германии на целую историческую эпоху, пережитки которой мы можем встретить еще и теперь.

В нынешнюю эпоху абсурдно верить, что буржуазное государство сможет нормально развиваться в Кении, на Цейлоне или, скажем, в Ираке. Они пришли на историческую сцену слишком поздно и у их буржуазии уже нет того пространства для развития, которое было во Франции, Британии или Америке. Они уже не могут надеяться на успешное состязание с мощной промышленной инфраструктурой метрополий.

Под угрозой спада и коллапса они уже не могут оставаться поставщиками сырья и продовольствия в обмен на промышленные товары. Но на пути капитализма их промышленное развитие может быть только очень слабым. Они должны найти иной путь или уступить дорогу анархии либо иным силам.

И они находят готовую модель в московской бонапартистской клике. Хрущев во время своего визита в Египет не зря с удовлетворением отзывался о процессе появления в Африке подобных националистических режимов. Дружественные жесты в сторону иракского диктатора Арефа последовали после проведения в Ираке национализации. Предоставляя ему щедрую помощь, Хрущев отмечал, что националисты, как он выразился, «по примеру России», следуют по пути «социализма» — не имея даже компартии, чтобы проводить его в жизнь!

Старая система в этих странах попросту не имеет сил для сопротивления. Таким образом, историческое движение огромного масштаба возникает на периферии, слабо связанной с капиталистической системой. В некотором смысле подобные изменения идут на пользу всего человечества. Но ужасным предательством было бы видеть в подобных режимах подлинное воплощение социализма. В условиях отсталости они могут быть только уродливой карикатурой на него, особенно при отсутствии независимого рабочего движения. Как буржуазия, так и сталинистская бюрократия смотрят на подобные движения с ужасом, видя в них резерв здоровой пролетарской революции. Все эти битвы, важные сами по себе, являются в то же время и первыми схватками мировой пролетарской революции. Они увеличивают мощь ее резервов. Но в то же самое время они до невиданного ранее уровня обостряют свои собственные противоречия. Но мировая ситуация сразу же изменится с началом решающих битв в самой метрополии. Победа в Британии, Японии или любой другой промышленно развитой стране сразу же полностью изменит мировую расстановку сил. Конечно, нельзя исключать и политической революции в России или Восточной Европе, которая также играла бы решающую роль для всего человечества. Режим рабочей демократии с его полной свободой и полу-государством, возникшими вместо тоталитарного контроля, послужил бы маяком для всего мира. Социалистическая Европа, Япония и Америка повели бы затем Азию, Африку и Латинскую Америку прямиком к Мировой Коммунистической федерации.

Вот та перспектива, которая должна послужить основой для работы всех наших кадров во всех странах мира. Вне этой перспективы нет выхода ни у отсталых стран, ни у всего человечества в целом.

Тед Грант, август 1964 г.

Share on FacebookShare on VKTweet about this on TwitterShare on Google+

Добавить комментарий