В защиту марксизма

Техническая заметка

В целях безопасности и конспирации Троцкий подписывал некоторые письма именами своих секретарей и охранников. Подстрочные заметки Троцкого в большинстве случаев подписаны его инициалом. Заметки последней редакции обозначены пометкой /И-R/.

Документы, переведенные с английского языка (в основном, письма Троцкого и заявления оппозиции) помечены знаком §. Этот сборник включает все документы, входящие в западные издания книги. Но он пополнен несколькими добавочными документами.

Для удобства читателя мы прилагаем справочник о корреспондентах Троцкого и о некоторых других менее известных лицах, упоминаемых в книге.

 

В защиту марксизма

 

12 сентября 1939 г. Письмо к Джэймсу П. Кэннону §
25 сентября 1939 г. СССР в войне.
8 октября 1939 г. Письмо к Шерману Стэнли §
18 октября 1939 г. Еще и еще раз о природе СССР
21 октября 1939 г. Референдум и демократический централизм
22 октября 1939 г. Письмо к Шерману Стэнли §
28 октября 1939 г. Письмо к Джеймсу П. Кэннону §
6 ноября 1939 г. Письмо к Максу Шахтману §
11 декабря 1939 г. Почему я согласился выступить перед комиссией Дайеса?
15 декабря 1939 г. Письмо к Джэймсу П. Кэннону
15 декабря 1939 г. Мелко-буржуазная оппозиция в Рабочей Социалистической Партии Соединенных Штатов.
19 декабря 1939 г. Письмо к Джону Дж. Райту §
20 декабря 1939 г. Письмо к Максу Шахтману §
26 и 27 декабря 1939 г., 3 и 4 января 1940 г. Четыре письма к большинству Национального Комитета §
5 января 1940 г. Письмо к Джозефу Хансену §
7 января 1940 г. Открытое письмо тов. Бернаму.
9 января 1940 г. Письмо к Джэймсу П. Кэннону §
10 января 1940 г. Письмо к Фаррелу Добсу §
13 января 1940 г. Письмо к Джону Дж. Райту §
16 января 1940 г. Письмо к Джэймсу П. Кэннону §
16 января 1940 г. Письмо к Вильяму Ф. Уорду §
18 января 1940 г. Письмо к Джозефу Хансену §
24 января 1940 г. От царапины — к опасности гангрены.
29 января 1940 г. Письмо к Мартину Эберну §
10 и 19 февраля 1940 г. Два письма к Альберту Голдману §
21 февраля 1940 г. Обратно в партию! §
23 февраля 1940 г. «Наука и стиль» §
27 февраля 1940 г. Письмо к Джеймсу П. Кэннону §
29 февраля 1940 г. Письмо к Джозефу Хансену §
4 марта, 4 и 16 апреля 1940 г. Три письма к Фаррелу Доббсу §
23 апреля 1940 г. Мелкобуржуазные моралисты и пролетарская партия
25 апреля 1940 г. Итоги финляндского опыта
28 мая 1940 г. Письмо к Джэймсу П. Кэннону §
5 июня 1940 г. Письмо к Альберту Голдману §
7 августа 1940 г. О «Рабочей» партии §
9 августа 1940 г. Письмо к Альберту Голдману §
17 августа 1940 г. Письмо к Крису Эндрюс §

Перечень имен

Письмо к Джэймсу П. Кэннону §

12 сентября 1939 г.

Дорогой Джим,

В связи с проблемой войны я пишу работу о социальном характере СССР. Эта работа и её перевод займут, как минимум, еще неделю. Вот мои основные мысли:

1. Наше определение СССР может быть верным или неверным, но я не вижу никаких причин ставить это определение в зависимость от Германо-Советского Пакта.

2. Социальный характер СССР не зависит от его дружбы с демократией или с фашизмом. Тот, кто принимает такую точку зрения, становится пленником сталинистского понимания эпохи Народных Фронтов.

3. Тот, кто говорит что СССР является не извращенным рабочим государством, а новой социальной формацией, должен ясно сказать, что он прибавляет к нашим политическим выводам.

4. Вопрос об СССР не может быть уникально абстрагирован из современного исторического процесса. Или сталинистское государство является временной формацией, деформацией рабочего государства в отсталой и изолированной стране, или же «бюрократический коллективизм» (Бруно Риззи, «La Bureaucratisation du Monde»; Париж, 1939 г.) есть новая социальная формация, заменяющая собой капитализм во всем мире (сталинизм, фашизм, Новый Дил, и т.д.). Терминологические эксперименты (рабочее государство, нерабочее государство; класс, не класс; и т.п.) имеют смысл лишь в этом историческом аспекте. Тот, кто принимает эту вторую точку зрения, соглашается, открыто или тайком, что все революционные возможности мирового пролетариата исчерпаны, что социалистическое движение обанкротилось, что старый капитализм превращается в «бюрократический коллективизм» с новым классом эксплуататоров.

Огромное значение такого вывода не нуждается в объяснениях. Он затрагивает судьбу мирового пролетариата и человечества. Имеем ли мы малейшее право на основе чисто терминологических экспериментов дать себя убедить в новой исторической перспективе, которая идет вразрез с нашей программой, стратегией и тактикой? Такой авантюристский скачок был бы вдвойне преступен сейчас накануне мировой войны, когда перспектива социалистической революции становится действительной, и когда СССР предстает перед всеми в виде временного эпизода в процессе мировой социалистической революции.

Я пишу эти строки второпях, поэтому они недостаточны. Но в течение недели я надеюсь послать вам мои законченные тезисы.

С товарищеским приветом,

V. T. O.

 

СССР в войне.

Статья впервые появилась в журнале „Бюллетень Оппозиции» № 79-80, август-октябрь 1939 г., стр. 1-9 /И-R/.

25 сентября 1939 г.

Германо-советский пакт и характер СССР.

Возможно ли после заключения германо-советского пакта признавать СССР рабочим государством? Природа советского государства снова и снова вызывает в нашей среде дискуссии. Не мудрено: мы имеем первый в истории опыт рабочего государства. Нигде и никогда этот феномен не был изучен. В вопросе о социальном характере СССР ошибки обычно вытекают, как мы уже писали, из подмены исторического факта программной нормой. Конкретный факт разошелся с нормой. Это не значит, однако, что он опрокинул норму; наоборот, с другого конца он подтвердил ее. Вырождение первого рабочего государства, которое мы установили и объяснили, только ярче показывает, каким должно быть рабочее государство, и каким оно может быть и будет при известных исторических условиях. Противоречие между конкретным фактом и нормой заставляет нас не отказаться от нормы, а наоборот бороться за неё революционным путем. Программа предстоящей в СССР революции определяется с одной стороны нашей оценкой СССР, как объективного исторического факта, с другой стороны, нормой рабочего государства. Мы не говорим: «все пропало, надо начинать сначала». Мы ясно указываем те элементы рабочего государства, которые могут на данной стадии быть спасены, сохранены и развиты.

Кто пытается ныне доказать, что советско-германский пакт меняет нашу оценку советского государства, тот в сущности становится на позицию Коминтерна — вернее на вчерашнюю позицию Коминтерна. Исторической миссией рабочего государства оказывается, согласно этой логике, борьба за империалистскую демократию. «Измена» демократиям в пользу фашизма лишает СССР звания рабочего государства. На самом деле, подписание договора с Гитлером только лишний раз измеряет степень разложения советской бюрократии и её презрения к международному рабочему классу, включая и Коминтерн, но не дает никакого основания пересматривать социологическую оценку СССР.

Политические или терминологические разногласия?

Начнем с того, что поставим вопрос о природе советского государства не в абстрактно-социологической плоскости, а в плоскости конкретно-политических задач. Признаем для начала, что бюрократия есть новый «класс», и что нынешний режим СССР есть особая система классовой эксплуатации. Какие новые политические выводы вытекают для нас из этих определений? Четвертый Интернационал давно признал необходимость низвержения бюрократии революционным восстанием трудящихся. Ничего другого не предлагают и не могут предложить те, которые объявляют бюрократию эксплуататорским «классом,» Целью низвержения бюрократии является восстановление власти советов, с изгнанием из них нынешней бюрократии. Ничего другого не могут предложить и не предлагают левые критики*. Задачей возрожденных советов явится содействие международной революции и построение социалистического общества. Низвержение бюрократии предполагает, следовательно, сохранение государственной собственности и планового хозяйства. Здесь ядро всей проблемы.

* Напомним, что некоторые из товарищей, склонных считать бюрократию новым классом, восставали в то же время против исключения бюрократии из советов. Т.

Разумеется, распределение производительных сил между разными отраслями хозяйства и все вообще содержание плана резко изменится, когда план будет определяться интересами не бюрократии, а самих производителей. Но так как дело идет все же о низвержении паразитической олигархии при сохранении национализованной (государственной) собственности, то мы назвали будущую революцию политической. Некоторые из наших критиков (Цилига, Бруно и пр.) во что бы то ни стало хотят назвать будущую революцию социальной. Примем это определение. Что оно меняет по существу? К тем задачам революции, которые мы перечислили, оно ничего решительно не прибавляет.

Наши критики, по общему правилу, берут факты такими, какими мы их давно установили. Они решительно ничего не прибавили по существу к оценке положения бюрократии в советском обществе, взаимоотношений между нею и трудящимися, или роли Кремля на международной арене. Во всех этих областях они не только не оспаривают наш анализ, наоборот, целиком опираются на него, и даже полностью ограничиваются им. Они обвиняют нас лишь в том, что мы не делаем необходимых «выводов». При рассмотрении оказывается, однако, что эти выводы имеют чисто терминологический характер. Наши критики отказываются называть выродившееся рабочее государство — рабочим государством. Они требуют назвать тоталитарную бюрократию правящим классом. Революцию против этой бюрократии они предлагают считать не политической, а социальной. Еслиб мы сделали им эти терминологические уступки, мы поставили бы наших критиков в крайне затруднительное положение, так как они сами не знали бы, что им делать со своей чисто словесной победой.

Проверим себя еще раз.

Было бы, поэтому, чудовищной бессмыслицей раскалываться с товарищами, которые по вопросу о социологической природе СССР держатся другого мнения, поскольку в отношении политических задач они солидарны с нами. Но было бы, с другой стороны, слепотой игнорировать чисто теоретические, даже терминологические разногласия, ибо в дальнейшем развитии они могут наполниться плотью и кровью, и привести к совершенно различным политическим выводам. Как опрятная хозяйка не допускает накопляться паутине и мусору, так революционная партия не может терпеть неясности, путаницы, двусмысленности. Надо держать свой дом в чистоте!

Напомню, для иллюстрации мысли, вопрос о термидоре. Долго мы утверждали, что термидор в СССР только подготовляется, но еще не совершился. Затем, придав аналогии с термидором более точный и продуманный характер, мы пришли к выводу, что термидор уже остался позади. Это открытое исправление нашей собственной ошибки не вызвало в наших рядах ни малейшего замешательства. Почему? Потому, что существо процессов в Советском Союзе мы все оценивали одинаково, следя совместно за нарастанием реакции изо дня в день. Дело шло для нас лишь об уточнении исторической аналогии, не более. Я надеюсь, что и сейчас, несмотря на попытку некоторых товарищей нащупать разногласия в вопросе о «защите СССР», — об этом речь впереди, — нам удастся путем простого уточнения наших собственных идей, сохранить единодушие на почве программы Четвертого Интернационала.

Опухоль или новый орган?

Наши критики не раз ссылались на то, что нынешняя советская бюрократия очень мало похожа на рабочую или на буржуазную бюрократию в капиталистическом обществе; что она, еще в большей мере, чем фашистская бюрократия, представляет собою новое, крайне могущественное социальное образование. Это совершенно верно, и мы никогда не закрывали на это глаз. Но если признать советскую бюрократию «классом», то придется сейчас же сказать, что этот класс совершенно не похож на все те имущие классы, которые мы знали в прошлом: выгода, следовательно, не велика. Мы называем нередко советскую бюрократию кастой, подчеркивая этим замкнутость, произвол и высокомерие правящего слоя, который считает, что он один ведет свое происхождение из божественных уст Брахмы, тогда как народные массы происходят из гораздо более низменных частей его тела. Но и это определение не имеет, конечно, строго научного характера. Его относительное преимущество состоит в том, что переносный характер названия ясен всем, так что никому не придет в голову отождествлять московскую олигархию с индийской кастой брахманов. Старая социологическая терминология не подготовила и не могла подготовить названия для нового социального явления, находящегося в процессе развития (перерождения) и не принявшего устойчивых форм. Все мы, однако, продолжаем называть советскую бюрократию бюрократией, не забывая при этом её исторических особенностей. Пока этого, на наш взгляд, достаточно.

Научно и политически, — а не чисто терминологически — вопрос стоит так: представляет ли бюрократия временный нарост на социальном организме или же этот нарост превратился уже в исторически-необходимый орган? Социальное уродство может быть результатом «случайного» (т.е. временного и исключительного) сочетания исторических обстоятельств. Социальный орган (а таким является каждый класс, в том числе и эксплуататорский) может сложиться лишь в результате глубоких внутренних потребностей самого производства. Если мы не ответим себе на этот вопрос, то весь спор превратится в бесплодную игру словами.

Раннее загнивание бюрократии.

Историческое оправдание всякого господствующего класса состояло в том, что им возглавляемая система эксплуатации поднимала на новую ступень развитие производительных сил. Несомненно, что советский режим дал могущественный толчок хозяйству. Но источником этого толчка явились национализация средств производства и плановое начало, а вовсе не тот факт, что бюрократия узурпировала командование хозяйством. Наоборот, бюрократизм, как система, стал худшим тормозом технического и культурного развития страны. Этот факт маскировался до известного времени тем, что советское хозяйство занималось в течение двух десятилетий перенесением и усвоением техники и организации производства передовых капиталистических стран. Период заимствований и подражаний так или иначе уживался еще с бюрократическим автоматизмом, т.-е. удушением инициативы и творчества. Но чем выше поднималось хозяйство, чем сложнее становились его требования, тем более невыносимым препятствием становился бюрократический режим. Постоянно обостряющееся противоречие между ними приводит к непрерывным политическим конвульсиям, к систематическому истреблению наиболее выдающихся творческих элементов во всех областях деятельности. Таким образом, прежде чем бюрократия могла успеть выделить из себя «господствующий класс», она пришла в непримиримое противоречие с потребностями развития. Объясняется это именно тем, что бюрократия является не носительницей новой, ей свойственной, без неё невозможной системы хозяйств, а паразитическим наростом на рабочем государстве.

Условия могущества и падения бюрократии.

Советская олигархия имеет все пороки старых господствующих классов, но не имеет их исторической миссии. В бюрократическом перерождении советского государства находят свое выражение не общие законы современного общества от капитализма к социализму, а особое, исключительное и временное преломление этих законов в условиях отсталости революционной страны и капиталистического окружения. Недостаток предметов потребления и всеобщая борьба за обладание ими порождают жандарма, который берет на себя функции распределения. Враждебное давление извне возлагает на жандарма роль «защитника» страны, придает ему национальный авторитет и позволяет ему грабить страну вдвойне.

Оба условия могущества бюрократии — отсталость страны и империалистское окружение — имеют, однако, временный, переходный характер и должны исчезнуть с победой интернациональной революции. Даже буржуазные экономисты подсчитали, что, при плановом хозяйстве, можно было бы быстро поднять национальный доход Соединенных Штатов до двухсот миллиардов долларов в год и таким образом обеспечить всему населению не только удовлетворение основных потребностей, но и настоящий комфорт. С другой стороны, международная революция покончила бы с опасностью извне, как дополнительной причиной бюрократизации. Устранение необходимости расходовать огромную долю национального дохода на вооружение подняло бы еще выше жизненный и культурный уровень масс. При этих условиях сама собою отпала бы надобность в жандарме-распределителе. Государственную власть очень скоро заменила бы администрация гигантского кооператива. Для нового господствующего класса и для нового эксплуататорского режима, расположенного между капитализмом и социализмом, не оказалось бы места.

A если социалистическая революция не совершится?

Распад капитализма достиг крайних пределов, как и распад старого господствующего класса. Дальше эта система существовать не может. Производительные силы должны быть организованы в плановом порядке. Но кто выполнит эту работу: пролетариат или новый господствующий класс «комиссаров»: политиков, администраторов и техников? Исторический опыт свидетельствует, по мнению некоторых резонеров, что на пролетариат надеяться нельзя. Он оказался «неспособен» предупредить прошлую империалистскую войну, хотя материальные предпосылки для социалистической революции были уже тогда налицо. Успехи фашизма после войны явились опять-таки результатом «неспособности» пролетариата вывести капиталистическое общество из тупика. Бюрократизация советского государства явилась, в свою очередь, результатом «неспособности» пролетариата самому регулировать общество демократическим путем. Испанская революция оказалась задушена фашистской и сталинской бюрократиями на глазах мирового пролетариата. Наконец, последним звеном этой цепи является новая империалистская война, подготовка к которой шла совершенно открыто, при полном бессилии мирового пролетариата. Если принять эту концепцию, т.-е. признать, что пролетариат не в силах совершить социалистическую революцию, то неотложная задача огосударствления производительных сил будет, очевидно, выполнена кем-то другим. Кем именно? Новой бюрократией, которая заменит сгнившую буржуазию, в качестве нового господствующего класса в мировом масштабе. Так начинают ставить вопрос те «левые», которые не удовлетворяются спорами о словах.

Нынешняя война и судьба современного общества.

Самим ходом вещей вопрос сейчас ставится очень конкретно. Вторая мировая война началась. Она представляет собою несокрушимое подтверждение того, что общество не может дальше жить на основах капитализма. Тем самым она подвергает пролетариат новому, может быть, решающему испытанию.

Если эта война вызовет, как мы твердо верим, пролетарскую революцию, она неизбежно приведет к низвержению бюрократии в СССР и к возрождению советской демократии на гораздо более высоком экономическом и культурном базисе, чем в 1918 г. В этом случае вопрос о том, была ли сталинская бюрократия «классом» или наростом на рабочем государстве, разрешится сам собою. Всем и каждому станет ясно, что в процессе развития международной революции советская бюрократия была лишь эпизодическим рецидивом.

Если допустить, однако, что нынешняя война вызовет не революцию, а упадок пролетариата, тогда остается другая альтернатива: дальнейшее загнивание монополистского капитализма, его дальнейшее срастание с государством, и замена демократии, где она еще сохранилась, тоталитарным режимом. Неспособность пролетариата взять в свои руки руководство обществом действительно могла бы привести в этих условиях к возникновению нового эксплуататорского класса из бонапартистской и фашистской бюрократии. Это был бы, по всей видимости, упадочный режим, знаменующий закат цивилизации.

Aналогичный результат мог бы получиться и в том случае, если бы пролетариат передовых капиталистических стран, завоевав власть, оказался неспособен удержать её и переуступил бы ее, как и в СССР, привилегированной бюрократии. Тогда мы вынуждены были бы признать, что причина бюрократического рецидива коренится не в отсталости страны и не в империалистском окружении, а в органической неспособности пролетариата стать правящим классом. Тогда пришлось бы ретроспективно установить, что своими основными чертами нынешний СССР оказался предтечей нового эксплуататорского режима в международном масштабе.

Мы очень далеко отошли от терминологических споров о названии советского государства. Но пусть наши критики не протестуют: только отойдя на необходимую историческую дистанцию, можно составить себе правильное суждение о таком вопросе, как замена одного социального режима другим. Продуманная до конца историческая альтернатива такова: либо сталинский режим есть отвратительный рецидив в процессе превращения буржуазного общества в социалистическое, либо сталинский режим есть первый этап нового эксплуататорского общества. Если верен окажется второй прогноз, то, разумеется, бюрократия станет новым эксплуататорским классом. Как ни тяжела эта вторая перспектива, но если бы мировой пролетариат действительно оказался неспособен выполнить миссию, которую возлагает на него ход развития, не оставалось бы ничего другого, как открыто признать, что социалистическая программа, построенная на внутренних противоречиях капиталистического общества, оказалось утопией. Понадобилась бы, очевидно, новая «минимальная» программа — для защиты интересов рабов тоталитарного бюрократического общества.

Есть ли однако, такие незыблемые или хотя бы убедительные объективные данные, которые вынуждали бы нас сегодня отказаться от перспективы социалистической революции? В этом весь вопрос.

Теория «бюрократического коллективизма».

Вскоре после прихода Гитлера к власти немецкий «левый коммунист» Гуго Урбанс пришел к выводу, что на смену капитализму идет новая историческая эра «государственного капитализма». Первыми образцами этого режима является Италия, СССР, Германия. Политических выводов из своей теории Урбанс, однако, не сделал. Недавно итальянский «левый коммунист», Бруно Р., принадлежавший ранее к Четвертому Интернационалу, пришел к выводу, что на смену капитализму идет «бюрократический коллективизм»*. Новая бюрократия есть класс. Ее отношение к трудящимся есть коллективная эксплуатация, пролетарии превратились в рабов тоталитарного эксплуататора.

* Bruno Rizzi, «La bureaucratisation du monde», Paris, 1939. (Редакция «Бюллетеня Оппозиции»).

Бруно Р. берет за общие скобки плановое хозяйство СССР, фашизм, национал-социализм и «новый курс» Рузвельта. У всех этих режимов есть, несомненно, общие черты, которые, в последнем счете определяются коллективистскими тенденциями современного хозяйства. Ленин еще до Октябрьской революции формулировал главные особенности империалистского капитализма: гигантская концентрация производительных сил, срастание монополистского капитала с государством, органическая тенденция к диктатуре, как результат этого срастания. Черты централизации и коллективизации определяют и политику революции и политику контр-революции; но это вовсе не значит, что между революцией, термидором, фашизмом и американским «реформизмом» можно поставить знак равенства. Бруно уловил тот факт, что тенденции коллективизации принимают, вследствие политической прострации рабочего класса, форму «бюрократического коллективизма». Явление само по себе бесспорно. Но где его пределы, и каков его исторический вес? То, что для нас является деформацией переходного периода, результатом неравномерности развития разных факторов общественного процесса, Бруно Р. принимает за самостоятельную общественную формацию, в которой бюрократия является господствующим классом. Бруно Р. имеет во всяком случае то преимущество, что пытается перевести вопрос из заколдованного круга терминологических заимствований в плоскость больших исторических обобщений. Тем легче вскрыть его ошибку.

Как многие ультра-левые, Бруно Р. отождествляет по существу сталинизм и фашизм. С одной стороны, советская бюрократия усвоила себе политические методы фашизма; с другой стороны, фашистская бюрократия, которая пока ограничивается «частичными» мерами государственного вмешательства, идет и скоро придет к полному огосударствлению хозяйства. Первое утверждение совершенно правильно. Ошибочным является утверждение Бруно, что фашистский «анти-капитализм» способен дойти до экспроприации буржуазии. «Частичные» меры государственного вмешательства и национализации отличаются, на самом деле, от планового государственного хозяйства, как реформы отличаются от революции. Муссолини и Гитлер лишь «координируют» интересы собственников и «регулируют» капиталистическое хозяйство, притом преимущественно в военных целях. Иное дело — кремлевская олигархия: она имеет возможность руководить хозяйством, как единым целым, только благодаря тому, что рабочий класс России совершил величайший в истории переворот имущественных отношений. Этого различия нельзя упускать из виду.

Но если даже допустить, что сталинцы и фашизм с разных концов придут когда-нибудь к одному и тому же типу эксплуататорского общества («бюрократический коллективизм», по терминологии Бруно Р.), это вовсе еще не выведет человечество из тупика. Кризис капиталистической системы вызывается не только реакционной ролью частной собственности, но и не менее реакционной ролью национального государства. Еслиб отдельным фашистским правительствам и удалось создать у себя систему планового хозяйства, то помимо неизбежных, в конце концов, революционных движений пролетариата, не предусмотренных никаким планом, сохранилась бы и даже чрезвычайно возросла бы борьба между тоталитарными государствами за мировое господство. Войны пожирали бы плоды планового хозяйства и разрушали бы основы цивилизации. Бертран Рассел полагает, правда, что какое-либо победоносное государство может, в результате войны, объединить в тоталитарных тисках весь мир. Но еслиб даже такая гипотеза осуществилась, что более, чем сомнительно, военное «объединение» имело бы не большую устойчивость, чем версальский мир. Национальные восстания и усмирения закончились бы новой мировой войной, которая могла бы стать могилой цивилизации. Не наши субъективные пожелания, а объективная действительность говорит, что единственным выходом для человечества является международная социалистическая революция. Ее альтернативой является рецидив варварства.

Пролетариат и его руководство.

Вопросу о взаимоотношении между классом и его руководством мы посвятим вскоре особую статью. Ограничимся здесь самым необходимым. Только вульгарные «марксисты», которые полагают, что политика есть прямое и непосредственное «отражение» экономики, способны думать, что руководство прямо и непосредственно отражает класс. На самом деле руководство, поднявшись над угнетенным классом, неминуемо подпадает под давление господствующего класса. Руководство американских профессиональных союзов, например, «отражает» не столько пролетариат, сколько буржуазию. Подбор и воспитание действительно революционного руководства, способного противостоять давлению буржуазии, есть исключительно трудная задача. Диалектика исторического процесса выразилась ярче всего в том, что пролетариат самой отсталой страны, России, выдвинул в известных исторических условиях самое дальнозоркое и смелое руководство. Наоборот, пролетариат в стране самой старой капиталистической культуры, Великобритании, имеет еще и сегодня самое тупоумное и лакейское руководство.

Кризис капиталистического общества, принявший в июле 1914 г. открытый характер, с первого же дня войны вызвал острый кризис пролетарского руководства. За двадцать пять лет, протекших с того времени, пролетариат передовых капиталистических стран не создал еще руководства, которое бы стояло на уровне задач нашей эпохи. Опыт России свидетельствует, однако, что такое руководство может быть создано (это не значит, конечно, что оно будет застраховано от вырождения). Вопрос стоит, следовательно, так: проложит ли в конце концов объективная историческая необходимость себе дорогу в сознание авангарда рабочего класса, т.-е.: сложится ли в процессе этой войны и тех глубочайших потрясений, которые из неё должны вырасти, подлинное революционное руководство, способное повести пролетариат на завоевание власти? Четвертый Интернационал ответил на этот вопрос утвердительно не только текстом своей программы, но и самим фактом своего существования. Наоборот, всякого рода разочарованные и запуганные представители лже-марксизма исходят из того, что банкротство руководства лишь «отражает» неспособность пролетариата выполнить свою революционную миссию. Не все наши противники ясно выражают эту мысль. Но все они — ультралевые, центристы, анархисты, не говоря уже о сталинцах и социал-демократах — ответственность за поражения перелагают с себя на пролетариат. Никто из них не указывает, при каких именно условиях пролетариат окажется способен совершить социалистический переворот.

Если принять, что причиной поражений являются социальные качества самого пролетариата, тогда положение современного общества придется признать безнадежным. В условиях загнивающего капитализма пролетариат не растет ни численно, ни культурно. Нет, поэтому, основания ждать, что он когда-либо поднимется на уровень революционной задачи. Совершенно иначе представляется дело тому, кто уяснил себе глубочайший антагонизм между органическим, глубоким, непреодолимым стремлением трудящихся масс вырваться из кровавого капиталистического хаоса и консервативным, патриотическим, насквозь буржуазным характером пережившего себя руководства. Между этими двумя непримиримыми концепциями надо выбирать.

Тоталитарная диктатура — состояние острого кризиса, а не устойчивый режим.

Октябрьская революция не случайность. Она была предвидена задолго. События подтвердили предвидение. Перерождение не опровергает предвидения, ибо никогда марксисты не думали, что изолированное рабочее государство в России может держаться бесконечно. Правда мы считались скорее с крушением рабочего государства, чем с его перерождением; вернее сказать, мы не расчленяли строго этих двух возможностей. Но они вовсе не противоречат друг другу. Перерождение должно неизбежно на известном этапе завершиться крушением.

Тоталитарный режим, сталинского или фашистского образца, по самой сущности своей может быть только временным, переходным режимом. Диктатура в истории вообще была результатом и признаком особенно острого социального кризиса, отнюдь не устойчивого режима. Острый кризис не может быть перманентным состоянием общества. Тоталитарное государство способно в течение известного времени подавлять социальные противоречия, но не способно увековечить себя. Чудовищные чистки в СССР являются самым убедительным свидетельством того, что советское общество органически стремится извергнуть из себя бюрократию.

Поразительное дело, как раз в сталинских чистках Бруно Р. видит доказательство того, что бюрократия стала правящим классом, ибо только правящий класс способен, по его мнению, на меры столь широкого масштаба*. Он забывает, однако, что царизм, который не был «классом», тоже позволял себе довольно широкие мероприятия по чистке, притом как раз в тот период, когда он приближался к гибели. Своим размахом и чудовищной лживостью чистки Сталина свидетельствуют ни о чем другом, как о неспособности бюрократии превратиться в устойчивый господствующий класс и являются симптомами её близкой агонии. Не попали ли бы мы в смешное положение, еслиб присвоили бонапартистской олигархии имя нового правящего класса за несколько лет или даже месяцев до её бесславного падения? Одна лишь ясная постановка вопроса должна, на наш взгляд, удержать товарищей от терминологических экспериментов и слишком торопливых обобщений.

* Правда в последней части своей книги, состоящей из фантастических противоречий, Бруно Р. вполне сознательно и членораздельно опровергает свою собственную теорию „бюрократического коллективизма», изложенную в первой части книги, и заявляет, что сталинизм, фашизм и нацизм являются переходными паразитическими образованиями, исторической карой за бессилие пролетариата.

Другими словами, подвергнув взгляды Четвертого Интернационала самой резкой критике, Бруно Р. неожиданно возвращается к этим взглядам, но только для того, чтоб открыть новую серию блужданий. У нас нет никакого основания следовать по пятам за писателем, явно выбитым из равновесия. Нас интересуют те его доводы, которыми он пытается обосновать свой взгляд на бюрократию, как класс. — Т.

Курс на международную революцию и возрождение СССР.

Четверть столетия оказались слишком коротким сроком для революционного перевооружения международного пролетарского авангарда и слишком долгим сроком для сохранения советской системы в изолированной отсталой стране. За это человечество платится ныне новой империалистской войной. Но основная задача нашей эпохи не изменилась по той простой причине, что она не разрешена. Огромным активом истекшей четверти столетия и неоценимым залогом будущего является тот факт, что одному из отрядов мирового пролетариата удалось показать на деле, как задача может быть разрешена.

Вторая империалистская война ставит неразрешимую задачу на более высоком историческом этапе. Она заново проверяет не только устойчивость существующих режимов, но и способность пролетариата прийти им на смену. Результаты этой проверки будут, несомненно, иметь решающее значение для нашей оценки современной эпохи, как эпохи пролетарской революции. Если бы, вопреки всем вероятиям, в течение нынешней войны или непосредственно после неё Октябрьская революция не нашла своего продолжения ни в одной из передовых стран; если бы, наоборот, пролетариат оказался везде и всюду отброшен назад; — тогда мы несомненно должны были бы поставить вопрос о пересмотре нашей концепции нынешней эпохи и её движущих сил. Вопрос шел бы при этом не о том, какой школьный ярлычек наклеить на СССР или на сталинскую шайку, а о том, как оценить мировую историческую перспективу ближайших десятилетий, если не столетий: вошли ли мы в эпоху социальной революции и социалистического общества или же в эпоху упадочного общества тоталитарной бюрократии?

Двойная ошибка схематиков, вроде Гуго Урбанса и Бруно Р. состоит в том, что они, во-первых. провозглашают этот последний режим уже окончательно наступившим; во-вторых, объявляют его длительным промежуточным состоянием общества между капитализмом и социализмом. Между тем совершенно очевидно, что если бы международный пролетариат, в результате опыта всей нашей эпохи и нынешней новой войны, оказался неспособен стать хозяином общества, то это означало бы крушение всяких надежд на социалистическую революцию, ибо никаких других более благоприятных условий для неё нельзя ждать; во всяком случае никто их сейчас ни предвидеть, ни охарактеризовать не может.

У марксистов нет ни малейшего права (если не считать «правом» разочарование и усталость) делать тот вывод, что пролетариат исчерпал свои революционные возможности и должен отказаться от претензий на господство в ближайшую эпоху. Двадцать пять лет на весах истории, когда дело идет о глубочайшей смене хозяйственных и культурных систем, меньше часа в жизни человека. Куда годится тот человек, который из-за эмпирических неудач в течение часа или дня отказывается от цели, которую поставил себе на основании опыта и изучения всей предшествующей жизни? В годы мрачной русской реакции (1907-1917) мы исходили из тех революционных возможностей, которые обнаружил русский пролетариат в 1905 г. В годы мировой реакции мы должны исходить из тех возможностей, которые обнаружил русский пролетариат в 1917 году. Четвертый Интернационал не случайно назвал себя мировой партией социалистической революции. Наш путь неизменен. Мы держим курс на международную революцию, и, тем самым, на возрождение СССР, как рабочего государства.

Внешняя политика есть продолжение внутренней.

Что мы защищаем в СССР? Не то, в чем он похож на капиталистические страны, а то, в чем он отличается от них. В Германии мы также проповедуем восстание против правящей бюрократии, но только для того, чтобы низвергнуть немедленно капиталистическую собственность. В СССР низвержение бюрократии необходимо для того, чтобы сохранить государственную собственность. Только в этом смысле мы стоим за защиту СССР.

Никто в нашей среде не сомневается, что советские рабочие должны защищать государственную собственность не только от паразитизма бюрократии, но и от тенденций частно-собственнического порядка, напр. со стороны колхозной аристократии. Но ведь внешняя политика есть продолжение внутренней. Если мы во внутренней политике соединяем защиту завоеваний Октябрьской революции с непримиримой борьбой против бюрократии, то мы должны делать то же самое и во внешней политике. Правда, Бруно Р., исходя из того, что «бюрократический коллективизм» уже победил по всей линии, заверяет нас, что никто государственной собственности ни грозит, ибо Гитлер (и Чемберлен?) так же заинтересованы в ней, как и Сталин. К сожалению, заверения Бруно Р. легкомысленны. В случае победы Гитлер начнет, вероятно, с того, что потребует возвращения немецким капиталистам экспроприированной у них собственности; затем обеспечит такую же реставрацию собственности англичанам, французам, бельгийцам в целях достижения с ними соглашения за счет СССР; наконец, сделает Германию пайщиком важнейших государственных предприятий СССР в интересах немецкой военной машины. Сейчас Гитлер — союзник и друг Сталина; но, если бы Гитлер, при помощи Сталина, вышел победителем на западном фронте, он завтра же повернул бы оружие против СССР. Наконец, и Чемберлен поступил бы в соответственном случае не многим иначе, чем Гитлер.

Защита СССР и классовая борьба.

Ошибки в вопросе о защите СССР чаще всего вытекают из неправильного понимания методов «защиты». Защита СССР вовсе не означает сближения с кремлевской бюрократией, принятия её политики или примирения с политикой её союзников. В этом вопросе, как и в других, мы остаемся полностью на почве международной классовой борьбы. Французский журнальчик «Que faire» писал недавно: так как «троцкисты» являются пораженцами по отношению к Франции и Aнглии, то они тем самым являются пораженцами и по отношению к СССР. Другими словами: если вы хотите защищать СССР, вы должны перестать быть пораженцами по отношению к его империалистским союзникам. «Que faire» рассчитывал, что союзниками СССР будут «демократии», что скажут эти умники сейчас, не ясно. Да это и не важно, ибо самый метод их порочен. Отказаться от пораженчества по отношению к тому империалистскому лагерю, к которому сегодня примыкает или завтра примкнет СССР, значит толкнуть рабочих противоположного лагеря на сторону их правительств; значит отказаться от пораженчества вообще. Отказ от пораженчества в условиях империалистской войны равносилен отказу от социалистической революции. Отказ от революции — во имя «защиты СССР» — обрекал бы СССР на окончательное гниение и гибель.

«Защита СССР», в истолковании Коминтерна, как и вчерашняя «борьба против фашизма», основана на отказе от самостоятельной классовой политики. Пролетариат превращается — по разным поводам, в разных условиях, но всегда и неизменно — во вспомогательную силу одного буржуазного лагеря против другого. В противовес этому некоторые наши товарищи говорят: так как мы не хотим превращаться в орудие Сталина и его союзников, то мы отказываемся от защиты СССР. Этим, однако, они показывают лишь, что их понимание «защиты» в основном совпадает с пониманием оппортунистов; они не мыслят самостоятельной политики пролетариата. На самом деле мы защищаем СССР, как мы защищаем колонии, как мы разрешаем все наши задачи, не поддержкой одних империалистских правительств против других, а методом международной классовой борьбы в колониях, как и в метрополиях.

Мы — не правительственная партия; мы — партия непримиримой оппозиции, не только в капиталистических странах, но и в СССР. Наши задачи, в том числе и «защиту СССР», мы осуществляем не через буржуазные правительства и даже не через правительство СССР, а исключительно через воспитание масс, через агитацию, через разъяснение рабочим, что надо защищать и что надо ниспровергать. Такая «защита» не может дать непосредственных чудодейственных результатов. Но мы на них и не претендуем. Пока что мы — революционное меньшинство. Наша работа должна быть направлена на то, чтобы рабочие, на которых мы имеем влияние, правильно оценивали события, не давали себя застигнуть врасплох и подготовляли общественное мнение своего класса к революционному разрешению стоящих перед нами задач.

Защита СССР совпадает для нас с подготовкой международной революции. Допустимы только те методы, которые не противоречат интересам революции. Защита СССР относится к международной социалистической революции, как тактическая задача — к стратегической. Тактика подчинена стратегической цели и ни в каком случае не может противоречить ей.

Вопрос об оккупированных областях.

Сейчас, когда мы пишем эти строки, вопрос о судьбе оккупированных Красной Aрмией областей остается еще неясным. Телеграфные сведения противоречивы, так как обе стороны много лгут, и реальные отношения на месте, несомненно, еще крайне неопределенны. Известная часть оккупированных земель войдет несомненно в состав СССР. В какой именно форме?

Допустим на минуту, что, по договору с Гитлером, московское правительство оставляет в оккупированных областях незатронутыми права частной собственности и ограничивается «контролем» на фашистский образец. Такая уступка имела бы глубоко принципиальный характер и могла бы стать исходной точкой новой главы советского режима, а следовательно и новой оценки, с нашей стороны, природы советского государства.

Более вероятно, однако, что в областях, которые должны войти в состав СССР, московское правительство проведет меры экспроприации крупных собственников и огосударствления средств производства. Такой путь более вероятен не потому, что бюрократия верна социалистической программе, а потому, что она не хочет и не может делить власть и связанные с нею привилегии со старыми господствующими классами оккупированных областей. Здесь сама собою напрашивается аналогия. Первый Бонапарт приостановил революцию при помощи военной диктатуры. Однако, когда французские войска вторгнулись в Польшу, Наполеон подписал декрет: «крепостное право отменяется». Эта мера диктовалась не симпатиями Наполеона к крестьянству и не демократическими принципами, а тем фактом, что бонапартистская диктатура опиралась не на феодальную, а на буржуазную собственность. Так как бонапартистская диктатура Сталина опирается не на частную собственность а на государственную, то вторжение Красной Aрмии в Польшу естественно должно повести за собой ликвидацию частной капиталистической собственности, чтоб таким путем привести режим оккупированных территорий в соответствие с режимом СССР.

Революционная по своему характеру мера — «экспроприация экспроприаторов» — осуществляется в данном случае военно-бюрократическим путем. Aпелляция к самодеятельности масс в новых территориях — а без такой апелляции, хотя бы и очень осторожной, невозможно установить новый режим — будет, несомненно, завтра же подавлена беспощадными полицейскими мерами, чтоб обеспечить перевес бюрократии над пробужденными революционными массами. Такова одна сторона дела. Но есть и другая. Чтобы создать возможность оккупации Польши посредством военного союза с Гитлером, Кремль долго обманывал и продолжает обманывать массы СССР и всего мира и довел этим до полного разложения ряды своего собственного Коминтерна. Главным мерилом политики являются для нас не преобразования собственности на том или другом участке территории, как ни важны они могут быть сами по себе, а изменение в сознательности и организованности мирового пролетариата, повышение его способности защищать старые завоевания и совершать новые. С этой единственно решающей точки зрения политика Москвы, взятая в целом, полностью сохраняет свой реакционный характер и остается главным препятствием на пути к международной революции.

Наша общая оценка Кремля и Коминтерна не меняет, однако, того частного факта, что огосударствление форм собственности в оккупированных областях является само по себе прогрессивной мерой. Это надо открыто признать. Если бы Гитлер завтра повернул свои войска фронтом на Восток, чтоб восстановить в Восточной Польше «порядок», передовые рабочие защищали бы от Гитлера новые формы собственности, установленные бонапартистской советской бюрократией.

Мы не меняем курса.

Огосударствление средств производства, сказали мы, есть прогрессивная мера. Но её прогрессивность относительна, её удельный вес зависит от совокупности всех остальных факторов. Так, прежде всего приходится установить, что расширение территории бюрократического самодержавия и паразитизма, прикрытое «социалистическими» мерами, может увеличить престиж Кремля, породить иллюзии насчет возможности заменить пролетарскую революцию бюрократическими маневрами и пр. Это зло далеко перевешивает прогрессивное содержание сталинских реформ в Польше. Чтоб национализация собственности в оккупированных областях, как и в СССР, стала основой действительно прогрессивного, т.-е. социалистического развития, необходимо низвергнуть московскую бюрократию. Наша программа сохраняет, следовательно, всю свою силу. События не застигли нас врасплох. Нужно только правильно толковать их. Нужно ясно понять, что в характере СССР и в его международном положении заложены резкие противоречия. Нельзя освободиться от этих противоречий при помощи терминологических фокусов («рабочее государство» — «не рабочее государство»). Надо брать факты, как они есть. Надо строить политику, исходя из реальных отношений и противоречий.

Мы не доверяем Кремлю никакой исторической миссии. Мы были и остаемся против захвата Кремлем новых областей. Мы — за независимость советской Украины и, если сами белорусы этого хотят, советской Белоруссии. В то же время в оккупированных Красной Aрмией частях Польши сторонники Четвертого Интернационала принимают самое решительное участие в экспроприации помещиков и капиталистов, в наделении крестьян землею, в создании советов и рабочих комитетов и пр. Они сохраняют при этом свою политическую самостоятельность, борются во время выборов в советы и заводские комитеты за полную их независимость от бюрократии, ведут революционную пропаганду в духе недоверия к Кремлю и его местной агентуре.

Представим, однако, что Гитлер поворачивает свое оружие на Восток и вторгается в области, занятые Красной Aрмией. В этих условиях сторонники Четвертого Интернационала, ни мало не меняя своего отношения к кремлевской олигархии, выдвинут на передний план, в качестве неотложной задачи данного момента, военный отпор Гитлеру. Рабочие скажут: «Мы не можем уступить Гитлеру свержение Сталина; это — наша задача». Во время военной борьбы с Гитлером революционные рабочие будут стараться войти с рядовыми бойцами Красной Aрмии в возможно тесные товарищеские отношения. Нанося вооруженной рукой удары Гитлеру, большевики-ленинцы будут в то же время вести революционную пропаганду против Сталина, подготовляя его низвержение на следующем, возможно близком этапе.

Такого рода «защита СССР» будет, разумеется, как небо от земли, отличаться от официальной защиты, которая ведется ныне под лозунгом: «за родину, за Сталина!» Наша защита СССР ведется под лозунгом: «за социализм, за международную революцию, против Сталина!» Чтобы в сознании масс эти два вида «защиты СССР» не смешались, надо уметь ясно и точно формулировать лозунги, отвечающие конкретной обстановке. Но прежде всего надо ясно установить, что именно мы защищаем, как защищаем, против кого защищаем. Наши лозунги не вызовут в массах замешательства лишь в том случае, если мы сами будем ясно представлять себе свои задачи.

Выводы.

У нас нет в настоящий момент никаких оснований менять нашу принципиальную позицию по отношению к СССР.

Война ускоряет разные политические процессы. Она может ускорить процесс революционного возрождения СССР. Но она может ускорить и процесс его окончательного перерождения. Необходимо, поэтому, внимательно и без предубеждения следить за теми изменениями, которые война будет вносить во внутреннюю жизнь СССР, чтобы своевременно отдавать себе в них отчет.

Наши задачи в оккупированных областях в основе своей те же, что и в СССР; но так как они поставлены событиями в крайне острой форме, то они помогают нам лучше осветить наши общие задачи в отношении СССР.

Необходимо формулировать наши лозунги так, чтоб рабочие ясно видели, что именно мы защищаем в СССР (государственную собственность и плановое хозяйство) и против чего мы беспощадно боремся (паразитическая бюрократия и её Коминтерн).

Ни на минуту не упускать из виду, что вопрос о низвержении советской бюрократии подчинен для нас вопросу о сохранении государственной собственности на средства производства в СССР; что вопрос о сохранении государственной собственности на средства производства в СССР подчинен для нас вопросу о международной пролетарской революции.

Л. Троцкий.

Письмо к Шерману Стэнли §

8 октября 1939 г.

Дорогой товарищ Стэнли,

Я получил ваше письмо к О’Брайану по поводу его отъезда. Письмо произвело на меня странное впечатление, потому что в отличие от ваших очень хороших статей оно полно противоречий.

Я еще не получил никакого материала о пленуме и не знаком ни с резолюцией большинства, ни с тезисами М. Ш., но вы подтверждаете что эти тексты непримиримо противоречат друг другу. В то же самое время, вы утверждаете что партии угрожает «катастрофа». Почему? Даже если на пленуме образовались две непримиримые линии, это означает не «катастрофу», а необходимость вести политическую борьбу до конца. Но если оба тезиса представляют собой лишь нюансы той же самой точки зрения, выраженной в программе Четвертого Интернационала, то как же это беспринципное (по вашему мнению) разногласие ведет к катастрофе? То что большинство предпочло собственный нюанс (если это всего лишь нюанс), вполне понятно. Но что вовсе непонятно, это возгласы меньшинства: «потому что вы, большинство, выбрали свой собственный нюанс, а не наш, мы предвидим катастрофу». С какой стати???… И вы утверждаете что вы «объективно рассматриваете обе группировки». Я этого не вижу.

Вы пишете, например, что «по какой-то причине одна страница из моей статьи исчезла»*. Вы таким образом выражаете очень злобное подозрение по адресу ответственных товарищей. Эта страница потерялась из-за досадной ошибки здесь, в нашем секретариате, и мы уже послали для перевода новый законченный текст.

* Статья Троцкого «СССР в войне» дошла до руководства СРП тогда, когда пленум Национального Комитета уже заседал. Троцкий дал знать заранее, какую позицию он разрабатывает в статье и мнения руководства определились с учетом этого предварительного сообщения. Одна страница манускрипта была затеряна в Койоакане, и группа Шахтмана использовала это недоразумение в целях вызвать скандал /И-R/.

Ваш аргумент об извращенной «рабочей империи» кажется мне не очень удачной выдумкой. Большевиков обвиняли в «царской программе экспансии» с первых дней Октябрьской Революции. Даже здоровое рабочее государство имело бы тенденцию к расширению, и географические линии такой экспансии неминуемо сходились бы с общими линиями царской экспансии — ведь революции в общем не изменяют географических условий. Мы расходимся с бандой в Кремле не в вопросе об экспансии, и не о географических направлениях этой экспансии, а в бюрократических, контрреволюционных методах этой экспансии. Но, как марксисты, мы в то же самое время «объективно рассматриваем» исторические события, мы понимаем, что ни царь, ни Гитлер, ни Чемберлен не упраздняли и не упразднят капиталистическую собственность в оккупированных странах, а этот прогрессивный факт в свою очередь зависит от другого факта, а именно, что Октябрьская Революция не уничтожена бюрократией до конца, что эта бюрократия вынуждена своим положением принимать меры, которые мы должны в определенных условиях защищать от империалистических врагов. Эти прогрессивные меры конечно гораздо менее важны, чем общая контрреволюционная деятельность бюрократии: именно поэтому мы считаем необходимым свергнуть эту бюрократию…

Товарищи до крайности возмущены Пактом между Гитлером и Сталиным. Это понятно. Они хотят отомстить Сталину. Замечательно. Но сегодня мы слишком слабы и не можем немедленно его свергнуть. Вместо этого, некоторые товарищи пытаются выдумать чисто словесную месть: они отнимают у СССР его название «рабочее государство», вроде как Сталин отнимает у снятого функционера его Орден Ленина. По-моему, дорогой товарищ, это ребячество. Марксистская социология не имеет ничего общего с истерией.

С наилучшими товарищескими пожеланиями,

CRUX

Еще и еще раз о природе СССР.

Статья была опубликована в «Бюллетене Оппозиции» № 81 за январь 1940 г. /И-R/

18 октября 1939 г.

Психоанализ и марксизм

Некоторые товарищи, или бывшие товарищи, как Бруно Р., забывая прошлые дискуссии и решения Четвертого Интернационала, пытаются объяснить мою личную оценку советского государства психоаналистически. «Так как Троцкий участвовал в русской революции, то ему трудно расстаться с идеей рабочего государства, т.е. как бы отказаться от дела всей своей жизни», и пр. Я думаю, что старик Фрейд, который был очень проницателен, надрал бы такого рода психоаналитикам уши. Я разумеется, на такую операцию никогда не решусь. Но смею все же заверить моих критиков, что субъективизм и сентиментализм не на моей, а на их стороне.

Поведение Москвы, перешедшее все границы подлости и цинизма, вызывает бешеное возмущение у каждого революционного пролетария. Возмущение порождает потребность отпора. Когда для непосредственных действий не хватает сил, нетерпеливые революционеры склонны прибегать к искусственным мерам. Так рождается, например, тактика индивидуального террора. Чаще всего люди прибегают к крепким выражениям, к ругательствам и проклятиям. В нашем случае некоторые товарищи явно склонны искать удовлетворения в терминологическом «терроре». Однако даже с этой точки зрения, переименование бюрократии в класс никуда не годится. Если бонапартистская сволочь — класс, значит она не случайный выкидыш, а жизнеспособное дитя истории. Если её мародерство и паразитизм — «эксплоатация», в научном смысле слова, значит бюрократия имеет перед собою историческое будущее, как необходимый правящий класс в системе хозяйства. Вот к чему приводит нетерпеливое возмущение, освободившееся от марксистской дисциплины!

Когда нервный механик осматривает автомобиль, в котором, скажем, гангстеры спасались от преследования полиции по дурной дороге, и находит исковерканный кузов, искривленные колеса и частично испорченный мотор, то он может с полным правом сказать: «это не автомобиль, а черт знает что такое»! Подобное определение не будет иметь научно-технического характера, но оно выразит законное возмущение механика перед работой гангстеров. Представим себе, однако, что тот же механик вынужден ремонтировать предмет, который он назвал «черт знает, что такое». В этом случае он будет исходить из признания, что перед ним — исковерканный автомобиль. Он определит здоровые и больные части, чтобы решить, как приступить к работе. Подобным же образом сознательный рабочий относится к СССР. Он имеет полное право сказать, что гангстеры бюрократии превратили рабочее государство в «черт знает, что такое». Но когда он от этого взрыва возмущения переходит к разрешению политической проблемы, он вынужден признать, что перед ним — исковерканное рабочее государство, в котором экономический мотор поврежден, но продолжает еще действовать и может быть полностью восстановлен при замене некоторых частей. Разумеется, это только сравнение. Но над ним стоит все же задуматься.

«Контр-революционное рабочее государство».

Раздаются такие голоса: «если продолжать признавать СССР рабочим государством, то придется установить новую категорию: «контр-революционное рабочее государство». Этот довод стремится поразить наше воображение, противопоставив хорошую программную норму печальной, даже отвратительной реальности. Но разве мы с 1923 года не наблюдали день за днем, как советское государство на международной арене играло все более и более контр-революционную роль? Неужели же мы забыли опыт китайской революции, всеобщей стачки в Aнглии в 1926 году, и, наконец, совсем свежий опыт испанской революции? Мы имеем два насквозь контр-революционных рабочих Интернационала. Критики, видимо, забыли об этой «категории». Профессиональные союзы Франции, Великобритании, Соединенных Штатов и других стран насквозь поддерживают контр-революционную политику своей буржуазии. Это не мешает нам называть союзы союзами, поддерживать каждый их прогрессивный шаг и защищать их от буржуазии. Почему нельзя применять тот же метод по отношению к контр-революционному рабочему государству? В конце концов, рабочее государство есть профессиональный союз, овладевший властью. Различный подход в этих двух случаях объясняется попросту тем, что профессиональные союзы имеют долгую историю, и мы привыкли считаться с ними, как с реальностями, а не только как с «категориями» нашей программы. Тогда как первое рабочее государство мы никак не хотим научиться рассматривать, как реальный исторический факт, не подчиняющийся нашей программе.

«Империализм»?

Можно ли нынешнюю кремлевскую экспансию назвать империализмом? Прежде всего надо условиться, какое социальное содержание мы вкладываем в этот термин. История знала империализм римского государства, основанного на рабском труде; империализм феодального землевладения; империализм торгового и промышленного капитала; империализм царской монархии и пр. Движущей силой московской бюрократии является, несомненно, стремление увеличить свою власть, свой престиж, свои доходы. Это есть тот элемент «империализма», в самом широком смысле слова, который был свойствен в прошлом всем монархиям, олигархиям, правящим кастам, сословиям, классам. Однако в современной литературе, по крайней мере марксистской, под империализмом понимают экспансивную политику финансового капитала, которая имеет весьма определенное экономическое содержание. Применять ко внешней политике Кремля термин «империализм», без пояснения, что именно этим хотят сказать, значит попросту отождествлять политику бонапартистской бюрократии с политикой монополистского капитализма на том основании, что та и другая применяют военную силу в целях экспансии. Такое отождествление, способное лишь сеять путаницу, прилично скорее мелко-буржуазным демократам, чем марксистам.

Продолжение политики царского империализма.

Кремль участвует в новом разделе Польши, Кремль накладывает свои руки на прибалтийские государства, Кремль тяготеет к Балканам, к Персии и Aфганистану; — другими словами, Кремль продолжает политику царского империализма. Не вправе ли мы, в таком случае, политику самого Кремля назвать империалистской? Этот историко-географический довод не более убедителен, чем все другие. Пролетарская революция, разыгравшаяся на территории царской империи, с самого начала стремилась овладеть и на время овладела балтийскими странами, пыталась проникнуть в Румынию и Персию и довела в известный момент свои армии до Варшавы (1920 г.). Линии революционной экспансии были те же, что и у царизма, т. к. революция не меняет географических условий. Именно поэтому меньшевики уже в тот период говорили о большевистском империализме, как преемнике традиций царской дипломатии. Мелко-буржуазная демократия охотно прибегает к этому доводу и сейчас. У нас нет, повторяю, никакого основания подражать ей в этом.

Aгентура империализма?

Независимо, однако, от того, как оценивать экспансивную политику самого СССР, остается вопрос о помощи, которую Москва оказывает империалистской политике Берлина. Здесь прежде всего необходимо установить, что в известных условиях, до известной степени поддержка тому или другому империализму была бы неизбежна и для вполне здорового рабочего государства — в силу невозможности вырваться из сети мировых империалистских отношений. Брест-Литовский мир несомненно усиливал временно германский империализм против Франции и Aнглии. Изолированное рабочее государство не может не лавировать между враждующими империалистскими лагерями. Лавировать значит временно поддерживать один из них против другого. Вопрос о том, какой именно из двух лагерей в данный момент более выгодно, или менее опасно поддержать, есть вопрос не принципа, а вопрос практического учета и предвиденья. Несомненный минус, который получается вследствие вынужденной поддержки одного буржуазного государства против другого с избытком покрывается тем результатом, что изолированное рабочее государство получает таким образом возможность продлить свое существование.

Но есть лавирование и лавирование. В Брест-Литовске советское правительство пожертвовало национальной независимостью Украйны с целью спасения рабочего государства. Об измене по отношению к Украйне не могло быть и речи, так как все сознательные рабочие понимали вынужденный характер этой жертвы. Совершенно иначе обстоит дело с Польшей. Сам Кремль нигде и никогда не изображал дело так, будто он оказался вынужден пожертвовать Польшей. Наоборот, он цинично хвастает своей комбинацией, которая справедливо оскорбляет самые элементарные демократические чувства угнетенных классов и народов во всем мире, и тем самым, чрезвычайно ослабляет международное положение Советского Союза. Этого и на десятую долю не возмещают экономические преобразования в оккупированных областях!

Вся вообще внешняя политика Кремля основана на мошенническом прикрашивании «дружественного» империализма и приносит, таким образом, в жертву основные интересы мирового рабочего движения ради второстепенных и неустойчивых выгод. После пяти лет одурманивания рабочих лозунгом «защиты демократий» Москва занялась сейчас прикрашиванием разбойничьей политики Гитлера. Это само по себе не превращает СССР в империалистское государство. Но Сталин и его Коминтерн являются сейчас несомненно наиболее ценной агентурой империализма.

Если мы хотим точно определить внешнюю политику Кремля, то мы скажем, что это есть политика бонапартистской бюрократии выродившегося рабочего государства в империалистском окружении. Это определение не так коротко и звучно, как «империалистская политика», но зато оно более точно.

«Меньшее зло»

Занятие Восточной Польши Красной армией есть, конечно, «меньшее зло» по сравнению с занятием той же территории войсками наци. Но это меньшее зло было достигнуто тем, что Гитлеру было облегчено совершить большее зло. Еслиб кто-нибудь поджог или помог поджечь дом, а затем из населения дома в 10 человек спас 5, чтоб превратить их в полурабов, то это, конечно, меньшее зло, чем еслиб сгорели все 10. Но вряд ли этот поджигатель заслуживал бы медали за спасение от пожара. Еслиб, тем не менее, такая медаль была ему все же выдана, то сейчас вслед за этим его следовало бы расстрелять, как поступают с одним из героев в романе Виктора Гюго.

«Вооруженные миссионеры»

Робеспьер говорил, что народы не любят миссионеров со штыками. Он хотел этим сказать, что нельзя навязывать другим народам революционные идеи и учреждения при помощи военного насилия. Эта правильная мысль не означает, разумеется, недопустимости военной интервенции в других странах с целью содействия революции.

Но такая интервенция, как часть революционной международной политики, должна быть понятна международному пролетариату, должна отвечать желанию рабочих масс той страны, на территорию которой вступают революционные войска. Теория социализма в отдельной стране совершенно не годится, разумеется, для воспитания той активной международной солидарности, которая одна только может подготовить и оправдать вооруженное вмешательство. Вопрос о военной интервенции, как и все другие вопросы своей политики, Кремль ставит и разрешает совершенно независимо от мыслей и чувств международного рабочего класса. Оттого последние дипломатические «успехи» Кремля чудовищно компрометируют СССР и вносят крайнее замешательство в ряды мирового пролетариата.

Восстание на два фронта.

Но раз дело обстоит так, — заявляют некоторые товарищи, — уместно ли говорить о защите СССР и оккупированных областей? Не правильнее ли призвать рабочих и крестьян в обеих частях бывшей Польши восстать против Гитлера, как и против Сталина? Разумеется, это очень привлекательно. Еслиб революция вспыхнула единовременно в Германии и в СССР, включая и вновь оккупированные области, это разрешило бы одним ударом многие вопросы. Но наша политика не может базироваться только на наиболее выгодной для нас, на самой счастливой комбинации обстоятельств. Вопрос стоит так: как быть, если Гитлер, прежде чем его сметет революция, нападет на Украйну, прежде чем революция сметет Сталина? Будут ли сторонники Четвертого Интернационала в этом случае сражаться против войск Гитлера, как они в Испании сражались в рядах республиканских войск против Франко? Мы стоим полностью и целиком за независимую (от Гитлера, как и от Сталина) Советскую Украйну. Но как быть, если до достижения этой независимости, Гитлер попытается захватить Украйну, находящуюся под господством сталинской бюрократии? Четвертый Интернационал отвечает: мы будем защищать эту закабаленную Сталиным Украйну против Гитлера.

«Безусловная защита СССР»

Что значит безусловная защита СССР? Это значит, что мы не ставим бюрократии никаких условий. Это значит, что независимо от поводов и причин войны, мы защищаем социальные основы СССР, если и когда им грозит опасность со стороны империализма.

Некоторые товарищи говорят: а если Красная армия вторгнется завтра в Индию и станет там усмирять революционное движение, неужели же мы и в этом случае будем её поддерживать? Такая постановка вопроса ни с чем не сообразна. Не ясно, прежде всего, зачем тут припутана Индия? Не проще ли спросить: а в тех случаях, когда Красная армия громит рабочие стачки или крестьянские протесты против бюрократии в СССР, должны мы её поддерживать или нет? Внешняя политика есть продолжение внутренней. Мы никогда не обещали поддерживать все действия Красной армии, которая является орудием в руках бонапартистской бюрократии. Мы обещали лишь защищать СССР, как рабочее государство, и только то, что в нем есть от рабочего государства.

Искусный казуист может сказать: если Красную армию, независимо от характера выполняемой ею «работы», побьют восставшие массы в Индии, это ослабит СССР. На это мы отвечаем: разгром революционного движения в Индии, при содействии Красной армии, означал бы несравненно большую опасность для социальных основ СССР, чем эпизодическое поражение контр-революционных отрядов Красной армии в Индии. Во всяком случае Четвертый Интернационал сумеет различить, где и когда Красная армия выступает только, как орудие бонапартистской реакции, и где она защищает социальные основы СССР.

Профессиональный союз, руководимый реакционными негодяями устраивает стачку против допущения негров в данную отрасль промышленности. Станем ли мы поддерживать такую постыдную стачку? Разумеется, нет. Но представим себе, что предприниматели, воспользовавшись данной стачкой, делают попытку разгромить профессиональный союз и сделать вообще невозможным организованную самозащиту рабочих. В этом случае, мы разумеется, будем защищать профессиональный союз, несмотря на его реакционное руководство. Почему же эта самая политика неприменима по отношению к СССР?

Основная директива.

Четвертый Интернационал установил незыблемо, что во всех империалистских странах, независимо от того, находятся ли они в союзе с СССР или во враждебном ей лагере, пролетарские партии должны во время войны развивать классовую борьбу с целью захвата власти. Вместе с тем, пролетариат империалистских стран должен не упускать из виду интересов обороны СССР (или колониальных революций) и, в случае действительной необходимости, прибегать к самым решительным действиям, например, стачкам, актам саботажа и пр. Группировка держав с того времени, когда Четвертый Интернационал формулировал эту директиву*, радикально изменилась, но сама директива сохраняет свою силу. Если бы Aнглия и Франция угрожали завтра Ленинграду или Москве, то и британские и французские рабочие должны были бы принять самые решительные меры к тому, чтоб воспрепятствовать посылке солдат и боевых припасов. Наоборот, еслиб Гитлер оказался логикой положения вынужден посылать Сталину боеприпасы, то у немецких рабочих не было бы никакого основания прибегать в этом конкретном случае к стачке или саботажу. Никто, надеюсь, не предложит никакого другого решения.

* В 1934 году Троцкий написал брошюру «Война и Четвертый Интернационал», которая была принята в качестве программного документа всеми секциями Международной Коммунистической Лиги.

«Ревизия марксизма»?

Некоторых товарищей, по-видимому, поразило, что я говорю в своей статье о системе «бюрократического коллективизма», как о теоретической возможности. Они открыли в этом даже полную ревизию марксизма. Здесь очевидное недоразумение. Марксистское понимание исторической необходимости не имеет ничего общего с фатализмом. Социализм осуществится не «сам собою», а в результате борьбы живых сил, классов и их партий. Решающее преимущество пролетариата в этой борьбе состоит в том, что он представляет исторический прогресс, тогда как буржуазия воплощает реакцию и упадок. В этом и заключается источник нашей уверенности в победе. Но мы имеем полное право спросить себя: какой характер приняло бы общество, еслиб победили силы реакции?

Марксисты несчетное число раз формулировали альтернативу: либо социализм, либо возврат к варварству. После итальянского «опыта» мы тысячи раз повторяли: либо коммунизм, либо фашизм. Реальный переход к социализму не мог не оказаться неизмеримо сложнее, многообразнее, противоречивее, чем предвидела общая историческая схема. Маркс говорил о диктатуре пролетариата и её дальнейшем отмирании, но ничего не говорил о бюрократическом перерождении диктатуры. Мы впервые на опыте наблюдаем и анализируем такое перерождение. Есть ли это ревизия марксизма?

Ход событий успел показать, что запоздание социалистической революции порождает несомненные явления варварства: хроническую безработицу, пауперизацию мелкой буржуазии, фашизм, наконец, истребительные войны, которые не открывают никакого выхода. Какие социальные и политические формы могло бы принять новое «варварство», если теоретически допустить, что человечество не сумеет подняться к социализму? Мы имеем возможность высказаться на этот счет конкретнее, чем Маркс. Фашизм, с одной стороны, перерождение советского государства, с другой, намечают социальные и политические формы нового варварства. Такого рода альтернатива — социализм или тоталитарное рабство — имеет не только теоретический интерес, но и огромное агитационное значение, ибо в свете её особенно наглядно выступает необходимость социалистической революции.

Если уж говорить о ревизии Маркса, то ею занимаются на самом деле те товарищи, которые устанавливают новый тип «не-буржуазного» и «не-рабочего» государства. Так как развитая мною альтернатива доводит их собственные мысли до конца, то некоторые из критиков, испугавшись выводов из своей собственной теории, обвиняют меня … в ревизии марксизма. Я хочу думать, что это просто дружеская шутка.

Право на революционный оптимизм.

Я старался показать в своей статье «СССР в войне», что перспектива не-рабочего и не-буржуазного эксплоататорского государства, или «бюрократического коллективизма», есть перспектива полного поражения и упадка международного пролетариата, перспектива глубочайшего исторического пессимизма. Есть ли для такой перспективы реальные основания? Не мешает на этот счет справиться у классовых врагов.

В еженедельном приложении к парижской газете «Paris-Soir» от 31 августа 1939 г. передается чрезвычайно поучительный диалог между французским послом Кулондром и Гитлером 25-го августа, в момент их последнего свидания (источником информации является несомненно сам Кулондр). Гитлер брызжет слюной, хвалится пактом, который он заключил со Сталиным («реалистический пакт») и «жалеет», что будет литься немецкая и французская кровь. «Но, — возражает Кулондр, — Сталин обнаружил великое двуличие. Действительным победителем (в случае войны) будет Троцкий. Подумали ли вы об этом?»

«Я знаю, — отвечает фюрер, — но почему же Франция и Aнглия дали Польше полную свободу действий?» И т.д. Призраку революции этим господам угодно дать личное имя. Но не в этом, разумеется, суть драматического диалога, в самый момент разрыва дипломатических отношений. «Ведь война неизбежно вызовет революцию», пугает противника представитель империалистской демократии, сам перепуганный до мозга костей. «Я знаю», отвечает Гитлер, как еслиб речь шла о давно решенном вопросе. «Я знаю». Поразительный диалог!

Оба они, и Кулондр и Гитлер, представляют надвигающееся на Европу варварство. В то же время оба они не сомневаются, что над их варварством одержит победу социалистическая революция. Таково ныне самочувствие господствующих классов всего капиталистического мира. Их полная деморализация есть один из важнейших элементов в соотношении классовых сил. У пролетариата, молодое и еще слабое революционное руководство. Но руководство буржуазии заживо гниет. Начиная войну, которую они не могли предотвратить, эти господа заранее убеждены в крушении их режима. Один этот факт должен стать для нас источником несокрушимого революционного оптимизма!

Л. Троцкий.

 

Референдум и демократический централизм.

Этот документ был написан Троцким в порядке дискуссии внутри Социалистической Рабочей Партии и не попал в западные издания книги. Оригинал (на русском языке) находится в Архиве Троцкого в Гарвардском Университете, папка Т-4644 /И-R/.

21 октября 1939 г.

Мы требуем референдума по вопросу о войне, потому что мы хотим парализовать или ослабить империалистический централизм. Но можем ли мы признать референдум, как нормальный метод разрешения вопросов в нашей собственной партии? На этот вопрос нельзя ответить иначе, как отрицательно.

Кто стоит за референдум, тот тем самым признает, что решение партии есть просто арифметическая сумма решений местных организаций, каждая из которых вынуждена, по необходимости, ограничиваться собственными силами и собственным ограниченным опытом. Кто стоит за референдум, тот должен стоять и за императивные мандаты; т.е. за право каждой местной организации обязать своего представителя на партийном съезде голосовать определенным образом. Кто признает императивные мандаты, тот тем самым отрицает значение партийных съездов, высших органов партии. Вместо съезда достаточно завести счетчика голосов. Партия, как централизованное целое при этом исчезает. При референдуме почти совсем устраняется влияние более передовых местных организаций, более опытных и дальнозорких товарищей из столицы или промышленных центров на менее опытных в отсталой провинции и т.д.

Мы стоим, разумеется, за то, чтоб каждый вопрос всесторонне обсуждался и голосовался каждой партийной организацией, каждой партийной ячейкой. Но вместе с тем, каждый делегат, выбранный местной организацией, должен иметь право взвесить на партийном съезде все доводы по существу и голосовать, как ему подскажет его политическое сознание. Если он голосует на съезде против делегировавшего его большинства местной организации, и если после съезда он не сумеет убедить свою организацию в своей правоте, то организация может в следующий раз лишить его своего политического доверия. Такие случаи неизбежны. Но они представляют собою несравненно меньшее зло, чем система референдума или императивных мандатов, которая полностью убивает партию, как целое.

Т.

Письмо к Шерману Стэнли §

22 октября 1939 г.

Дорогой товарищ Стэнли,

Я отвечаю на ваше письмо от 11 октября с небольшим опозданием.

1) Вы пишете, что серьезных разногласий по русскому вопросу «быть не может». Если это так, то почему в партии ужасные крики против Национального Комитета, т.е. против его большинства? Вы должны воздержаться от подмены собственного мнения за мнение членов меньшинства в Национальном Комитете; они считали этот вопрос достаточно серьезным и неотложным, чтобы начать дискуссию накануне войны.

2) Я не могу согласиться, что мое заявление не противоречит тезису товарища М. Ш. Это разногласие затрагивает два основных вопроса:

а) классовая природа СССР

б) защита СССР.

Товарищ М. Ш. оставляет первый пункт под вопросом; это значит, что он отвергает старое решение и откладывает принятие другого решения на потом. Революционная партия не может жить между двумя позициями: одной упраздненной, а другой, еще не принятой. В вопросе о защите СССР или новых оккупированных территорий от нападения Гитлера (или Великобритании), тов. М. Ш. предлагает революцию против Сталина и Гитлера. Эта абстрактная формула означает отрицание защиты в этой конкретной ситуации. Я попытался проанализировать этот вопрос в новой статье, посланной по авиапочте вчера по адресу Национального Комитета.

3) Я совершенно с вами согласен, что лишь серьезное обсуждение может прояснить этот вопрос, но я думаю, что одновременное голосование за заявление большинства и за тезис М. Ш. не поможет такому прояснению.

4) Вы заявляете в своем письме, что основной вопрос заключается не в русском вопросе, а во «внутреннем режиме». Я слышал это обвинение часто, почти с самого начала существования нашего движения в Соединенных Штатах. Формулировки иногда изменялись, группировки тоже, но некоторые товарищи всегда оставались в оппозиции против «режима». Они были, например, против вхождения в Социалистическую партию* (если не отвлекаться на более ранние разногласия). Но сразу же было выяснено, что не само вхождение являлось «основным вопросом», а партийный режим. Теперь в связи с русским вопросом повторяется та же самая формула.

* Политический шок после прихода Гитлера к власти привел к образованию левых течений во многих партиях Второго Интернационала. В 1935-36 годах троцкистское движение, являвшееся до тех пор сетью крохотных, изолированных, пропагандистских кружков, обсудило тактику входа в радикализирующиеся социалистические партии с целью приблизиться к массам радикальных рабочих. Эта тактика была использована в нескольких странах с переменными результатами. Американские троцкисты в 1936 году вошли в Социалистическую партию Нормана Томаса, и завоевали руководство частью её левого крыла и большинством молодежной секции /И-R/.

5) Что касается меня, я думаю что вход в Социалистическую партию имел положительное влияние на все развитие нашей партии, и что «режим» (или руководство), обеспечивший этот вход был прав против оппозиции, которая в то время выражала тенденцию застоя.

6) А теперь, в начале войны в партии вокруг русского вопроса выросла новая резкая оппозиция. Она оспаривает верность нашей программы, разработанной в бесчисленных спорах, полемике и дискуссиях в течение более десяти лет. Конечно, наши решения не вечны. Если кто-либо из ведущих членов партии имеет сомнения, одни лишь сомнения, то он обязан перед партией разъяснить свою позицию с помощью нового изучения или в дискуссии внутри ведущих органов партии, прежде чем разглашать этот вопрос на всю партию — не в форме новых разработанных решений, а в форме сомнений. Конечно, с точки зрения устава партии, каждый член, даже член Политического Комитета имеет право это делать, но я не думаю, что это право было использовано разумно, в форме, которая способствовала улучшению партийного режима.

7) Я в прошлом часто слышал обвинения товарищей по адресу Национального Комитета в целом — за недостаток инициативы и так далее. Я не адвокат Национального Комитета, и я согласен что было много упущений и промашек. Но когда я требовал конкретизировать эти обвинения, то я часто узнавал, что недовольство своими местными действиями, собственным недостатком инициативности было превращено в обвинения против Национального Комитета, который должен быть всеведущим, вездесущим, всемилостивым.

8) В настоящем случае Национальный Комитет обвиняют в «консерватизме». Я считаю, что защищать старые программные решения пока они не заменены новыми, есть элементарная обязанность Национального Комитета. Я думаю, что такой «консерватизм» диктуется самосохранением партии.

9) Итак, в двух наиболее важных вопросах последнего этапа товарищи, недовольные «режимом», занимали, по-моему, неверную политическую позицию. Режим должен быть инструментом правильной политики, а не фальшивой. Когда становится ясна ложность их политики, её сторонники часто пытаются сказать, что важным является не этот политический вопрос, а общий режим. Во время развития Левой Оппозиции и Четвертого Интернационала мы были против таких маневров сотни раз. Когда Вереекену, или Снефлиту, или даже Молинье доказывали их неправоту, они выворачиваясь заявляли, что ошибка Четвертого Интернационала заключается не в том или другом политическом тезисе, а в плохом режиме.

10) Я вовсе не хочу сравнивать руководителей нынешней оппозиции в нашей американской партии с вереекенами, снефлитами и т.д.; я хорошо понимаю, что руководители оппозиции являются весьма квалифицированными товарищами, и я честно надеюсь что мы тесно и дружески продолжим совместную работу. Но меня продолжает печалить тот факт, что некоторые из них, поддержанные группой личных друзей, повторяют ту же самую ошибку на каждом этапе развития партии. Я полагаю, что этот процесс должен быть проанализирован в ходе теперешней дискуссии и общественное мнение партии должно его серьезно осудить; перед партией стоят огромные задачи.

С наилучшим товарищеским приветом,

Crux

P. S. — В свете того что я пишу в этом письме о большинстве и меньшинстве в Национальном Комитете, а именно о товарищах, поддерживающих резолюцию М. Ш., я посылаю копии этого письма товарищам Кэннону и Шахтману.

Письмо к Джэймсу П. Кэннону §

28 октября 1939 г.

Дорогой Джим,

Ваше письмо полностью прояснило для меня две вещи: во-первых, что весьма серьезная идеологическая схватка стала неизбежной и политически необходимой; во-вторых, что было бы весьма вредно, даже смертельно опасно, связать эту идеологическую борьбу с планами раскола, чистки или исключений, и так далее, и т.п.

Например, я слышал, что товарищ Гулд воскликнул на одном партсобрании: «Вы хотите нас исключить». Я не знаю, как ему на это возразили. Будь я там, я бы немедленно отверг и развеял такие опасения. Я бы предложил создать особую контрольную комиссию, чтобы проверять такие заявления и слухи. Если случится, что кто-то из большинства начнет таким образом угрожать, я, со своей стороны, проголосовал бы за его порицание или резкое предупреждение.

У вас много новых членов и неопытной молодежи. Они нуждаются в серьезной показательной дискуссии, освещающей нынешние великие события. Но если их мысли с самого начала вращаются вокруг возможных личных унижений, то есть, понижений, потере уважения, дисквалификации, исключений из Центрального Комитета, и так далее, и тому подобное, то вся дискуссия станет злобной, и авторитет руководства будет скомпрометирован.

Но если руководство, наоборот, начнет резкую борьбу против мелкобуржуазных идеалистических понятий и организационных предрассудков, и в то же время обеспечит все необходимые гарантии для самой дискуссии и для меньшинства, то в результате мы получим не только идеологическую победу, но и важный рост в авторитете руководства.

«Соглашение и компромисс наверху» в вопросе, составляющем корень дискуссии, были бы преступлением. Но я, со своей стороны, предложил бы руководству меньшинства соглашение или, если угодно, компромисс о методах дискуссии и, параллельно этому, о политическом сотрудничестве. Например: 1) обе стороны исключат из дискуссии любые угрозы, личные обвинения и т.д.; 2) обе стороны обязуются лояльно сотрудничать во время дискуссии; 3) каждый ложный шаг (угрозы, слухи об угрозах, слухи о предполагаемых угрозах, отставки и так далее) должны быть расследованы Национальным Комитетом или особой комиссией как отдельные факты, и не смешиваться с дискуссией и т.д.

Если меньшинство примет такой договор, то у вас будет возможность дисциплинировать дискуссию, и также выгода от того, что вы сами сделали хорошее предложение. Если они откажутся, то вы сможете предъявить на каждом членском собрании ваше письменное предложение к меньшинству как фактическое опровержение их жалоб и как живой пример «нашего режима».

Мне представляется, что прошлая конференция сорвалась в очень плохой момент (время не подошло), и стала отчасти абортной. Настоящая дискуссия началась через некоторое время после конференции. Это значит, что вам не избежать новой конференции где-то к Рождеству. Идея референдума нелепа. Это только вызовет раскол на местах. Но я полагаю, что на основе предложения, которое я описываю, большинство может предложить меньшинству собрать новый съезд на основе двух платформ, со всевозможными гарантиями для меньшинства.

Съезд, конечно, дорогостоим, но я не вижу никакого другого пути разрешить нынешнюю дискуссию и партийный кризис, который она вызвала.

J. Hansen

P. S. Каждая серьезная и резкая дискуссия может, конечно, привести к дезертирству, выходам из партии, даже к исключениям, но вся партия поймет из самой логики фактов, что эти неизбежные последствия происходят несмотря на добрую волю руководства, что они не являются целью или желанием руководства, и что не из-за них началась вся эта дискуссия. По-моему, в этом и состоит основная задача всего этого.

Письмо к Максу Шахтману. §

6 ноября 1939 г.

Дорогой товарищ Шахтман,

Я получил стенограмму вашей речи 15 октября*, которую вы мне послали и я её конечно прочел со всем вниманием, которое она заслужила. Я нашел в ней много замечательных идей и формулировок, которые находятся в полном согласии с нашей общей платформой, выраженной в основных документах Четвертого Интернационала. Но я не смог найти объяснения вашей критики по адресу нашей прежней позиции как якобы «недостаточной, неполной и устаревшей».

* Доклад Шахтмана был прочитан на собрании членов Социалистической Рабочей Партии округа города Нью-Йорк. На этом собрании было прочитано два доклада: 13-страничный рапорт Кэннона и 22-страничный рапорт Шахтмана. Оба были напечатаны во внутренней дискуссионной брошюре Internal Bulletin, Vol. II, № 3, изданной 14 ноября 1939 г /И-R/.

Вы пишете: «Именно конкретность событий, отличающихся от наших теоретических гипотез и предвидений, изменяет ситуацию» (стр. 17). Но к сожалению вы говорите о «конкретности» настолько абстрактно, что я не вижу, в каком смысле она изменяет ситуацию и какие политические выводы нужно сделать из этих изменений. Вы ссылаетесь на некоторые примеры из прошлого. Согласно вам, мы «видели и предвидели» извращение Третьего Интернационала (стр. 18); но лишь после победы Гитлера мы сочли нужным провозгласить Четвертый Интернационал. Этот пример неверно сформулирован. Мы предвидели не только лишь извращение Третьего Интернационала, но и возможность его возрождения. Лишь германский опыт 1929-33 гг. убедил нас что Коминтерн обречен на гибель и ничто не сможет его возродить. Но тогда мы фундаментально изменили свою политику: вместо Третьего Интернационала мы провозгласили Четвертый.

Но мы не пришли к тем же выводам в отношении советского государства. Почему? Третий Интернационал являлся партией, коллекцией людей на основе идей и методов. Эта коллекция стала настолько фундаментально враждебной марксизму, что мы были вынуждены отбросить все надежды возродить ее. Но советское государство является не просто идеологической коллекцией; это комплекс общественных учреждений, которые продолжают существовать несмотря на то что идеи бюрократии к настоящему времени почти полностью противоречат идеям Октябрьской Революции. Именно поэтому мы не оставили надежду возродить советское государство через посредство политической революции. Думаете ли вы, что мы должны изменить это отношение сейчас? Если нет — а я уверен что вы этого не предлагаете — то где же это фундаментальное изменение, произведенное «конкретностью» событий.

В связи с этим вы цитируете лозунг независимой Советской Украины, который, я с удовлетворением констатирую, вы поддерживаете. Но вы добавляете: «Насколько я понимаю нашу основную позицию, мы всегда были против тенденций сепаратизма в Федеративной Советской Республике» (стр. 19). Вы здесь видите фундаментальное «изменение линии». Но: 1) лозунг независимой Советской Украины был выдвинут до Советско-Германского Пакта; 2) этот лозунг есть лишь применение в сфере национального вопроса нашего общего лозунга о революционном свержении бюрократии. Вы с таким же правом могли бы сказать: «Насколько я понимаю нашу основную позицию, мы всегда противились восстаниям против советского правительства». Конечно, но мы изменили эту позицию несколько лет тому назад. Я не понимаю, что новое вы предлагаете сейчас.

Вы ссылаетесь на вход Красной Армии в 1920 году в Польшу и Грузию и продолжаете: «Ну, если в ситуации ничего не изменилось, то почему большинство не предлагает приветствовать вход Красной Армии в Польшу, в Прибалтику, в Финляндию…» (стр. 20). В этой ключевой части вашего доклада вы устанавливаете что между 1920 и 1939 годами произошло «что-то новое». Конечно! Новая обстановка — это банкротство Третьего Интернационала, перерождение советского государства, развитие Левой Оппозиции и создание Четвертого Интернационала. Эта «конкретность событий» произошла именно между 1920 и 1939 годами. И эти события достаточно хорошо оправдывают изменение нашего отношения к политике Кремля, включая и его военную политику.

Вы кажется забываете, что в 1920 году мы поддерживали не только действия Красной Армии, но и действия ГПУ. С точки зрения нашей оценки государства нет принципиального различия между Красной Армией и ГПУ. Их деятельность не только тесно связана, но вообще сплетается. Мы можем сказать, что в 1918 году и в последующие годы мы приветствовали ЧК и её борьбу против российских контрреволюционеров и империалистических шпионов, но в 1927 году, когда ГПУ начало арестовывать, ссылать и расстреливать настоящих большевиков мы изменили нашу оценку этого учреждения. Этот конкретный поворот произошел по крайней мере за 11 лет до Советско-Германского Пакта. Поэтому я поражен когда вы иронически говорите об «отказе (!) большинства занять ту же самую позицию сегодня, как и наша общая линия в 1920 г….» (стр. 20). Мы начали изменять свою линию в 1923 г. Мы продолжали изменять её поэтапно, более или менее согласно объективным развитиям. Решающий поворот этой эволюции произошел для нас в 1933-34 гг. Если мы не видим, какие именно фундаментальные изменения вы предлагаете в нашей политике, то это вовсе не значит что мы вернемся обратно к 1920 году!

Вы особо настаиваете на необходимости отбросить лозунг безусловной защиты СССР, которому вы придаете интерпретацию неограниченной поддержки каждого дипломатического и военного действия Кремля, т.е. Сталина. Нет, мой дорогой Шахтман, такая интерпретация не соответствует «конкретности событий». Уже в 1927 году мы провозгласили в Центральном Комитете: «За социалистическое отечество? Да! За сталинский курс? Нет!»*. Дальше, вы кажется забыли о так называемом «тезисе о Клемансо», который говорил, что в интересах настоящей защиты СССР пролетарский авангард может прийти к необходимости сместить правительство Сталина и назначить вместо него новое руководство. Это было провозглашено в 1927 г.! Спустя пять лет мы объяснили рабочим что это изменение правительств может осуществиться лишь в форме политической революции. Итак, мы решительно отделяем нашу защиту СССР как рабочего государства от бюрократической защиты СССР. А вы придаете нашей прошлой линии значение безусловной поддержки дипломатических и военных действий Сталина! Позвольте мне сказать, что это является ужасным искажением всей нашей позиции, не только со времени создания Четвертого Интернационала, но с самых начал Левой Оппозиции.

* «Сталинская школа фальсификации», Москва, изд. Наука, 1990, стр. 179 /И-R/.

Безусловная поддержка СССР означает именно, что наша политика определяется не действиями, маневрами и преступлениями кремлевской бюрократии, а лишь нашим пониманием интересов советского государства и мировой революции.

В конце вашего доклада вы цитируете формулу Троцкого о необходимости подчинить защиту национализированной собственности в СССР интересам мировой революции, и продолжаете: «Итак, я понимал нашу позицию в прошлом в том смысле, что мы резко отрицаем возможность конфликта между этими факторами… Я никогда не понимал под нашей прошлой позицией, что мы подчиняем первое второму. Насколько я понимаю английский язык, это определение подразумевает что между ними есть или может быть конфликт» (стр. 37). И из этого вы делаете вывод о невозможности сохранять лозунг безусловной защиты Советского Союза.

Этот аргумент основан по меньшей мере на двух ошибках. Как и почему интересы сохранения национализированной собственности могут прийти «в конфликт» с интересами мировой революции? Вы молчаливо заключаете что кремлевская (не наша) политика защиты может встать в противоречие с интересами мировой революции. — Конечно! На каждом шагу! В полном смысле! Но наша политика защиты не обусловлена политикой Кремля. Это — первая ошибка. — Но, говорите вы, — если противоречия нет, то зачем же нужно подчинение? — Это — второе недоразумение. Мы должны подчинять защиту СССР мировой революции в том смысле, что мы подчиняем частное целому. В 1918 году во время нашей полемики с Бухариным, настаивавшем на революционной войне против Германии, Ленин ответил примерно так: «Если бы в Германии сейчас произошла революция, то тогда мы были бы обязаны вести войну, даже рискуя поражением. Германская революция важнее нашей и мы должны, если придется, пожертвовать Советской властью в России (временно), чтобы помочь ей победить в Германии». Стачка в Чикаго может быть безрассудной в настоящий момент, но если эта стачка подтолкнет к всеобщей национальной стачке, то рабочие Чикаго должны подчинить свои интересы интересам класса в целом и объявить забастовку. Допустим, что СССР вступила в войну на стороне Германии. Германская революция, конечно, поставила бы под угрозу немедленные интересы СССР. Посоветуем ли мы в этой ситуации германским рабочим не выступать? Коминтерн конечно так им и скажет, но не мы. Мы скажем им: «Мы должны подчинить интересы защиты Советского Союза интересам мировой революции».

Мне думается, что некоторые из ваших аргументов отвечены в последней статье Троцкого «Еще и еще раз о природе СССР», которая была написана до того как я получил стенограмму вашего доклада.

У вас в партии сотни и сотни новых членов, которые не прошли через школу нашего общего опыта. Я опасаюсь, что ваше объяснение приведет их к ошибочному заключению будто мы стоим за безоговорочную поддержку Кремля, по крайней мере на международной арене, что мы не предвидели такой возможности, как коллаборация Сталина с Гитлером, что события захватили нас врасплох, и что мы должны теперь фундаментально повернуть нашу линию. Это не так! И, невзирая на все другие вопросы которые объяснены или только лишь затронуты в вашей речи (руководство, консерватизм, партийный режим и так далее), по-моему, мы обязаны снова в интересах американской секции и всего Четвертого Интернационала весьма тщательно и осторожно проверить наше отношение к русскому вопросу.

Настоящая опасность заключается не в «безусловной» защите того, что следует защищать, а в прямой или окольной поддержке такого политического течения, которое пытается идентифицировать СССР с фашистскими государствами в интересах демократий, или связанной с ним тенденции, которая смешивает вместе все политические течения, чтобы скомпрометировать большевизм и марксизм родством со сталинизмом. Мы — единственная партия, которая верно предвидела развитие событий, конечно не в их эмпирической конкретности, а в общей тенденции. Наша сила заключается в том, что мы не вынуждены изменять нашу ориентацию в начале войны. И я считаю весьма ошибочным, что некоторые товарищи в интересах фракционной борьбы за «здоровый режим» (который они, насколько я знаю, никогда не определили), продолжают шуметь: «Мы были захвачены врасплох! Наша ориентация оказалась неверной! Мы должны импровизировать и найти новую! И так далее». Это мне кажется совершенно неверным и опасным.

С горячим товарищеским приветом,

Lund

Копия Дж. П. Кэннону.

P. S. — Формулировки в этом письме далеки от безупречности так как оно является не законченной статьей, а всего лишь письмом, продиктованным мною на английском и исправленным моим сотрудником во время диктовки.

Почему я согласился выступить перед комиссией Дайеса?

Статья Троцкого сопровождалась следующей заметкой Редакции «Бюллетеня»:

«Это заявление предназначалось автором для передачи печати немедленно по предполагаемому приезде в США. Дайес и его комитет решили, однако, взять назад свое предложение. Этим они ясно показали, что по их собственному мнению появление т. Троцкого перед комитетом принесло бы их целям не пользу, а вред. Более проницательные люди не сомневались в этом с самого начала. Мы печатаем заявление т. Троцкого потому что, независимо от отступления комиссии Дайеса, оно показывает, как можно использовать реакционные учреждения в революционных целях».

Печатается по копии, хранящейся в Архиве Троцкого в Гарвардском университете, папка MS Russ 13 Т-4658 (Houghton Library, Harvard University) — /И-R/

11 декабря 1939 г.

Не потому, разумеется, что я стремился облегчить г. Дайесу осуществление его политических целей, именно введение ограничительных законов против тех или других «крайних» партий. Будучи непримиримым противником не только фашизма, но и нынешнего Коминтерна, я являюсь, в то же время, решительным противником запрещения этих партий. Объявление фашистских группировок вне закона неизбежно получило бы фиктивный характер: в качестве реакционных организаций, им очень легко перекраситься и приспособиться ко всяким ограничениям, так как во влиятельных секторах господствующего класса и государственного аппарата имеются большие симпатии к ним, причем эти симпатии неизбежно возрастают во время политических кризисов. Что касается Коминтерна, то запрещение могло бы только помочь этой насквозь выродившейся и скомпрометированной организации. Трудность положения Коминтерна вытекает из непримиримого противоречия между интересами мирового рабочего движения и интересами правящей клики Кремля. После всех зигзагов и обманов, Коминтерн явно вступил в эпоху распада. Запрещение коммунистической партии немедленно же восстановило бы в глазах рабочих её репутацию, как преследуемого борца против господствующих классов.

Однако, одним этим соображением вопрос не исчерпывается. В условиях буржуазного режима всякие ограничения политических прав и свобод, против кого бы они ни были первоначально направлены, в конце концов неизбежно ложатся своей тяжестью на рабочий класс, особенно на его наиболее передовые элементы. Таков исторический закон. Рабочие должны научиться различать своих друзей от врагов своим собственным разумом, а не под указку полиции.

Нетрудно предвидеть возражение ad hominem: «но ведь то советское правительство, в которое входили вы сами, запрещало все политические партии, кроме большевистской?» Совершенно правильно; я готов и сегодня нести ответственность за эти действия. Но нельзя отождествлять законы гражданской войны и законы мирного времени; законы диктатуры пролетариата и законы буржуазной демократии. Если к политике Авраама Линкольна подойти исключительно с точки зрения гражданских свобод, то великому президенту придется плохо. В свое оправдание он смог бы, правда, сказать, что вынужден был прибегнуть к мерам гражданской войны, чтобы очистить демократию от рабовладения. Гражданская война есть состояние острого социального кризиса. Та или иная диктатура, неизбежно вырастающая из условий гражданской войны, по самому существу своему является исключительным режимом. Правда, диктатура в Советском Союзе не исчезла, а наоборот, приняла уродливые тоталитарные формы. Это объясняется тем, что над революцией поднялась новая каста привилегированных, которая не способна поддерживать свое господство иначе, как мерами замаскированной гражданской войны. Именно на этом вопросе я порвал с правящей кликой Кремля. Я потерпел поражение, так как рабочий класс, в силу внутренних и международных условий, оказался пока не в силах справиться со своей собственной бюрократией. Но, не будем сомневаться, он справится с нею.

Как бы, однако, дело ни обстояло в СССР, в капиталистических странах рабочий класс, под страхом собственного закабаления, обязан отстаивать свободу для всех политических направлений, в том числе и для своих непримиримых врагов. Вот почему я не питаю ни малейшего сочувствия к замыслам комиссии Дайеса.

Незачем также пояснять, что я приехал не для того, чтобы защищать «американские» тенденции против «неамериканских». Для этой миссии я слишком мало подготовлен. Хуже того, все мои попытки понять, в чем именно состоит «американизм», подлежащий особой защите, не привели до сих пор ни к чему. Величайший вклад, который Америка сделала в сокровищницу человечества, выражается одним словом: техника. Этот «американизм» является бесспорным и общепризнанным. Но остается еще вопрос, как использовать американскую технику в интересах человечества? От Гарольда Иккеса, Гомера Каммингса, Луиса Дугласа, и других выдающихся представителей нынешнего режима, мы слышим, что экономические монополии противоречат идеалам американской демократии. Однако, нигде в мире господство монополий не достигло такого могущества, как в Соединенных Штатах. Где же искать американизм: в абстрактых идеалах или в противоречащей им действительности? Является ли, далее, хроническая безработица американским явлением, или неамериканским? Те ограничительные законы, которые отстаивает г. Дайес, имеют долгую историю в европейских странах, где они за два последних десятилетия, неизбежно открывали период перехода от демократий к тоталитарному режиму. Представители Конгресса Молодежи прямо обвиняют комиссию Дайеса в попрании «американизма». Чтобы мне, иностранцу, разобраться в этом запутанном вопросе, понадобилось бы, видимо, не меньше года; но я не знаю, совместимо ли столь длительное пребывание мое в Соединенных Штатах с принципами «американизма».

Надо, правда, признать, что Коминтерн в значительной степени сам подготовил преследования против себя. В течение ряда лет он систематически требовал от демократических правительств репрессий против своих политических противников слева. Это постыдное поведение давало нам возможность давно предсказывать, что в конце концов Коминтерн сам попадет в сети, которые он плетет для других. Так и случилось. Браудер не уставал требовать полицейских мер против так называемых «троцкистов». Кончилось тем, что полиция невежливо обошлась с самим Браудером. Мы не испытывали по этому поводу ни малейшего злорадства. Пользование фальшивым паспортом отнюдь не приводит нас в состояние священного ужаса. Мне самому доводилось пользоваться фальшивым паспортом в борьбе с царизмом и всякого рода реакцией. Беда не в том, что Браудеру пришлось в том или ином случае обмануть фашистскую или иную полицию, а в том, что Браудер систематически обманывает американских рабочих. Борьба против этого обмана есть элементарный политический долг. Парламентская комиссия для этой борьбы так же хороша, как и рабочая печать и народные собрания.

Я не собираюсь, однако, оказывать поддержку тем вождям профессиональных союзов и «рабочих партий», которые будучи оскорбленными в своих патриотических чувствах, выбрасывают ныне коммунистов из своих организаций. Эту политику я считаю столь же вредной, как и исключительные законы против коммунистической партии. Профессиональный союз отвечает своему назначению только до тех пор, пока основан на принципах рабочей демократии. Изгонять сталинцев бюрократическими мерами легко. Лишить их доверия рабочих труднее. Но только этот второй путь способен оздоровить рабочее движение и поднять его на более высокую ступень. Коминтерн столько лгал, обманывал и предавал, что вернейшим орудием против него является открытая правда о нем самом. Эту задачу — сказать о деятельности Кремля и Коминтерна правду — я себе и ставлю.

Я не обещаю каких-либо сенсационных разоблачений. Их и без того достаточно. Какие новые разоблачения могли бы, в самом деле, превзойти картину московских судебных подлогов, истребления старой большевистской гвардии, истребления красного офицерства, внезапного союза с Гитлером, и позорных зигзагов Коминтерна под кнутом Кремля? Но я могу, может быть, помочь свести разные части этой картины в одно целое и вскрыть её внутренний смысл. Когда рабочие поймут реакционную историческую роль сталинизма, они отвернутся от него с отвращением. Чтоб помочь им в этом, я и согласился выступить перед комиссией Дайеса.

Л. Троцкий.

Письмо к Джэймсу П. Кэннону

В Архиве Троцкого нашелся русский оригинал письма /И-R/.

15 декабря 1939 г.

Дорогой т. Кэннон:

Лидеры оппозиции до сих пор не принимали боя в принципиальной плоскости и несомненно попытаются уклониться от этого и впредь. Не трудно, поэтому, догадаться, что они скажут по поводу прилагаемой статьи. В статье, — скажут они — много правильных азбучных истин, мы их совершенно не оспариваем, но статья не отвечает на жгучие «конкретные» вопросы, Троцкий слишком далеко стоит от партии, чтоб судить правильно. Не все мелкобуржуазные элементы, скажут они, — с оппозицией; не все рабочие — с большинством. Некоторые прибавят, вероятно, что статья приписывает им такие взгляды, которых они никогда не высказывали и пр.

Под ответами на «конкретные» вопросы оппозиционеры понимают рецептуру поваренной книги для эпохи империалистской войны. Такой поваренной книги я писать не собираюсь. Но из нашего принципиального отношения к основным вопросам мы всегда сумеем вынести правильное решение каждого частного вопроса, как бы запутан он ни был. На вопросе о Финляндии оппозиция обнаружила именно свою неспособность отвечать на конкретные вопросы.

«Чистых» по составу фракций не бывает. Мелкобуржуазные элементы имеются по необходимости в каждой рабочей партии и фракции. Но вопрос в том, кто задает тон. У оппозиции тон задают мелкобуржуазные элементы. Неизбежное обвинение в том, что статья «приписывает» оппозиции взгляды, которых она никогда не выражала, объясняется бесформенностью и противоречивостью взглядов оппозиции, которые не терпят прикосновения критического анализа. На самом деле статья не приписывает лидерам оппозиции ничего от себя, она только доводит до конца некоторые их мысли. Разумеется, мне приходится наблюдать развитие борьбы со стороны. Но общие очертания борьбы со стороны виднее.

Крепко жму руку.

Л. Троцкий

P. S.* Я бы стоял за перенесение принципиальной полемики со страниц «Бюллетеня»** на страницы «New International» и «Socialist Appeal». Выгода двойная: 1) учиться будет более широкий круг читателей; 2) писатели будут стараться писать более серьезно. Скрывать нынешнюю фракционную борьбу невозможно и нет основания.

Л. Троцкий

* Этот постскриптум был по неизвестной причине опущен в американском (Pathfinder) и английском (New Park) изданиях книги «В защиту марксизма» /И-R/.

** То есть внутреннего дискуссионного бюллетеня партии. Кроме внутреннего бюллетеня Социалистическая Рабочая Партия выпускала два открытых национальных органа: газету «Socialist Appeal» и теоретический журнал «New International» /И-R/.

Мелко-буржуазная оппозиция в Рабочей Социалистической Партии Соединенных Штатов.

Печатается по копии, хранящейся в Архиве Троцкого в Гарвардском университете, папка MS Russ 13 Т-4664 (Houghton Library, Harvard University) — /И-R/

15 декабря 1939 г.

Надо называть вещи своими именами. Теперь, когда позиции двух борющихся фракций определились с полной ясностью, приходится сказать, что меньшинство Центрального Комитета возглавляет типичную мелко-буржуазную тенденцию. Как всякая мелко-буржуазная группировка внутри социализма, нынешняя оппозиция характеризуется следующими чертами: пренебрежительным отношением к теории и склонностью к эклектике; неуважением к традиции собственной организации; заботой о личной «независимости» за счет заботы об объективной истине; нервозностью, вместо последовательности; готовностью быстро перескакивать с одной позиции на другую; непониманием революционного централизма и враждебным отношением к нему; наконец, склонностью подменять партийную дисциплину кружковыми связями и личными привязанностями. Не у всех, конечно, членов оппозиции эти черты сказываются с одинаковой силой. Но, как всегда в пестром блоке, тон задают те, которые наиболее отклоняются от марксизма и пролетарской политики. Борьба предстоит, по-видимому, длительная и серьезная. Я не собираюсь, конечно, в этой статье исчерпать вопрос, но попытаюсь наметить его общие очертания.

Теоретический скептицизм и эклектика.

В январском номере «New International» за 1939 г. была напечатана статья т. т. Бернама и Шахтмана «Отступающие интеллигенты». Статья, заключавшая в себе много правильных мыслей и метких политических характеристик, отличалась существенным недостатком, чтобы не сказать пороком: ведя спор с противниками, которые считают себя (без достаточного основания) представителями «теории» по преимуществу, статья преднамеренно не поднимала вопрос на теоретическую высоту. Совершенно необходимо было объяснить, почему «радикальная» интеллигенция Соединенных Штатов принимает марксизм без диалектики (часы без пружины). Секрет прост. Нигде не было такого отвращения к классовой борьбе, как в стране «неограниченных возможностей». Отрицание социальных противоречий, как движущего начала развития, вело в царстве теоретической мысли к отрицанию диалектики, как логики противоречий. Как в области политики считалось, что можно при помощи хороших силлогизмов убедить всех в правильности известной программы, и, постепенно, «разумными» мерами, преобразовать общество, так и в области теории принималось за доказанное, что логика Аристотеля, приниженная до уровня «здравого смысла», достаточна для разрешения всех проблем.

Прагматизм, помесь рационализма и эмпиризма, стал национальной философией Соединенных Штатов. Теоретическая методология Макса Истмана ни в чем в сущности не отличается от методологии Генри Форда: оба смотрят на живое общество с точки зрения «инженера» (Истман — платонически). Исторически нынешнее высокомерное отношение к диалектике объясняется попросту тем, что дедушки и прабабушки Макса Истмана и других не нуждались в диалектике, чтоб покорять пространства и богатеть. Но времена переменились, и прагматическая философия вступила в эпоху банкротства, как и американский капитализм.

Этой внутренней связи между философией и материальным развитием общества авторы статьи не показали, не могли и не хотели показать, и они сами откровенно объяснили, почему. «Два автора этой статьи — пишут они сами о себе, — решительно расходятся в своей оценке общей теории диалектического материализма; один из них принимает ее, другой отвергает ее… Нет ничего ненормального в таком положении. Хотя теория несомненно всегда тем или иным путем связана с практикой, связь между ними не является неизменно прямой и непосредственной; к тому же, как мы уже имели случай заметить раньше, человеческие существа часто действуют непоследовательно. С точки зрения каждого из авторов, у другого есть между «философской теорией» и политической практикой такого рода непоследовательность, которая может в известном случае привести к конкретному политическому разногласию. Но этого нет сейчас, и никому еще не удалось доказать, что согласие или несогласие по наиболее абстрактным положениям диалектического материализма необходимо задевает сегодняшние конкретные политические вопросы, — а политические партии, программы и бои основаны на таких конкретных вопросах. Мы все можем надеяться, что, когда мы продвинемся вперед и будем располагать большим досугом, согласие может быть достигнуто также и насчет более абстрактных вопросов. Но пока-что перед нами война, фашизм, безработица».

Каков смысл этого поистине поразительного рассуждения? Так как некоторые люди при помощи плохого метода приходят иногда к правильным выводам; так как некоторые люди при помощи правильного метода приходят нередко к ложным выводам, то… то метод не имеет значения. Когда-нибудь на досуге мы подумаем о методе, но сейчас нам не до того. Представьте себе рабочего, который жалуется мастеру на плохой инструмент и получает ответ: при помощи плохого инструмента можно сделать хорошую вещь, а при помощи хорошего инструмента многие только портят материал. Боюсь, что рабочий, особенно если он работает сдельно, ответит мастеру какой-нибудь неакадемической фразой. Рабочий вынужден иметь дело с твердыми материалами, которые оказывают сопротивление, и потому заставляют его ценить хороший инструмент; тогда как мелко-буржуазный интеллигент — увы! — в качестве «инструмента», пользуется беглыми наблюдениями и поверхностными обобщениями — до тех пор, пока большие события не ударят его крепко по темени.

Требовать, чтобы каждый член партии занимался изучением диалектической философии, было бы, разумеется, безжизненным педантизмом. Но рабочий, прошедший школу классовой борьбы, из своего собственного опыта выносит предрасположение к диалектическому мышлению. Даже не зная этого слова, он легко воспринимает самый метод и его выводы. С мелкой буржуазией дело обстоит хуже. Есть, правда, мелко-буржуазные элементы, органически связанные с пролетариатом и, без всякой внутренней революции, переходящие на его точку зрения. Но это маленькое меньшинство. Хуже обстоит дело с мелкими буржуа академического склада. Их теоретические предрассудки успели получить уже на школьной скамье законченную форму. Так как они усвоили много всякой премудрости, полезной и бесполезной, без помощи диалектики, то им кажется, что они могут отлично прожить свою жизнь без нее. На самом деле они обходятся без диалектики лишь постольку, поскольку теоретически не проверяют, не чистят и не оттачивают инструменты своего мышления, и поскольку практически не выходят из узкого круга жизненных отношений. При столкновении с большими событиями они легко теряются и впадают в рецидив мелкобуржуазности.

Ссылаться на непоследовательность, в оправдание беспринципного теоретического блока, значит выдавать себе самому, как марксисту, плохое свидетельство. Непоследовательность — не случайность, и в политике вовсе не является только индивидуальным признаком. Непоследовательность есть обычно социальная функция. Существуют социальные группы, которые не могут быть последовательными. Мелко-буржуазные элементы, не сбросившие с себя до конца старые мелко-буржуазные тенденции, систематически вынуждены прибегать внутри рабочей партии к теоретическим сделкам с собственной совестью.

Отношение т. Шахтмана к диалектическому методу, как оно выразилось в приведенном выше рассуждении, не может быть названо иначе, как эклектическим скептицизмом. Ясно, что Шахтман заразился этим настроением не в школе Маркса, а в среде мелко-буржуазной интеллигенции, которой все виды скептицизма вполне к лицу.

Предупреждение и проверка.

Статья поразила меня до такой степени, что я немедленно написал т. Шахтману: «Я только что прочитал вашу и Бернама статью об интеллигентах. Многие главы прекрасны. Однако, часть насчет диалектики представляет величайший удар, который вы, как редактор «New International», могли нанести марксистской теории. Бернам говорит: «я не признаю диалектики». Это ясно, и всякий считается с этим. Но вы говорите: «я признаю диалектику, но это неважно, это не имеет никакого значения». Перечитайте то, что вы написали. Это место чудовищно дезориентирует читателей «New International» и является лучшим подарком Истману и ему подобным… Ладно, мы еще поговорим об этом публично!»…

Мое письмо было написано 20 января, за несколько месяцев до нынешней дискуссии. Шахтман ответил мне 5-го марта в том смысле, что не понимает, по какому поводу я поднимаю шум. 9-го марта я писал Шахтману снова: «Я не отвергал ни в малейшей степени возможность сотрудничества с анти-диалектиками, но зато отвергал разумность написания совместно статьи, в которой вопрос о диалектике играет или должен был бы играть очень важную роль. Полемика (с буржуазными интеллигентами) развивается в двух планах: политическом и теоретическом. Ваша политическая критика правильна. Ваша теоретическая критика недостаточна: она останавливается как раз там, где она должна была бы стать особенно наступательной. Задача состоит как раз в том, чтобы показать, что их ошибки (поскольку дело идет о теоретических ошибках) являются продуктом их неспособности и нежелания продумать вопросы диалектически. Эта задача могла бы быть выполнена с очень серьезным педагогическим успехом. Вместо этого вы заявляете, что диалектика есть частное дело, и что можно быть очень хорошим парнем, не будучи диалектиком».

Связав себя в этом вопросе с анти-диалектиком Бернамом, Шахтман лишил себя возможности показать, почему Истман, Хук и многие другие начали с философской борьбы против диалектики, а закончили политической борьбой против социалистической революции. Между тем, суть вопроса именно в этом.

Нынешняя политическая дискуссия принесла проверку моего предупреждения в гораздо более яркой форме, чем я мог надеяться или, вернее, чем я мог опасаться. Методологический скептицизм Шахтмана принес свои плачевные плоды на вопросе о природе Советского государства. Бернам и раньше конструировал, чисто эмпирически, на основе своих непосредственных впечатлений, не пролетарское — не буржуазное государство, ликвидируя попутно марксову теорию государства, как организации классового господства. Шахтман занял неожиданно в этом вопросе уклончивую позицию: вопрос-де подлежит обсуждению, кроме того социологическое определение СССР не имеет прямого и непосредственного значения для наших политических задач, в отношении которых Шахтман вполне согласен с Бернамом. Пусть читатель еще раз перечитает то, что названные два товарища писали по поводу диалектики. Бернам отрицает диалектику, Шахтман как бы признает ее, но… божественный дар «непоследовательности» позволяет обоим сходиться в политических выводах. Отношение обоих к природе Советского государства точка в точку воспроизводит их отношение к диалектике!

В обоих случаях ведущая роль принадлежит Бернаму. Не мудрено: у него есть свой метод: прагматизм. У Шахтмана нет метода. Он приспособляется к Бернаму. Не беря на себя ответственности за анти-марксистскую концепцию Бернама в целом, он защищает, как в области философии, так и в области социологии, свой наступательный блок с Бернамом против марксистской концепции. В обоих случаях Бернам выступает, как прагматист, Шахтман — как эклектик. Этот пример имеет то неоценимое преимущество, что даже товарищам, не имеющим опыта в области теории, полный параллелизм поведения Бернама и Шахтмана в двух разных этажах мышления, притом в вопросах первостепенной важности, сам собою бросается в глаза. Метод мышления может быть диалектическим или вульгарным, сознательным или бессознательным, но он существует и дает себя знать.

Мы слышали в январе 1939 г. от наших авторов: «никому еще не удалось до сих пор доказать, что согласие или несогласие относительно самых абстрактных учений диалектического материализма необходимо задевает сегодняшние и завтрашние конкретные политические вопросы»… Никому не удалось доказать! Прошло всего несколько месяцев, — и Бернам с Шахтманом сами доказали, что их отношение к такой «абстракции», как диалектический материализм, нашло совершенно точное воспроизведение в их отношении к Советскому государству.

Нужно, правда, сказать, что разница между двумя случаями очень серьезна, но она имеет не теоретический, а политический характер. В обоих случаях Бернам и Шахтман заключили блок на почве непризнания и полу-признания диалектики. Но в первом случае этот блок своим острием был направлен против противников пролетарской партии. Во втором случае блок оказался заключен против марксистского крыла собственной партии. Изменился, так сказать, фронт военных действий, но оружие осталось то же.

Люди, что и говорить, часто бывают непоследовательны. Однако, человеческое сознание представляет, тем не менее, известное единство. Философия и логика должны опираться на единство человеческого сознания, а не на то, чего ему не хватает для единства, т.е. на непоследовательность. Пусть Бернам не признает диалектики, — зато диалектика признает Бернама, т.е. распространяет и на него сферу своего действия. Пусть Шахтман считает, что диалектика не имеет значения для политических выводов, — в политических выводах самого Шахтмана мы найдем горькие плоды его пренебрежительного отношения к диалектике. Этот пример надо было бы ввести в учебники диалектического материализма.

В прошлом году меня посетил молодой английский профессор политической экономии, сочувствующий Четвертому Интернационалу. В разговорах о способах и путях осуществления социализма он сразу проявил тенденции британского утилитаризма, в духе Кейнса и других: «надо поставить себе ясную экономическую цель, выбрать наиболее разумные средства для её осуществления» и пр. Я спросил его: «вы, очевидно, против диалектики?» Он, не без удивления, ответил: «да, я не вижу в ней никакой пользы». «Однако, — возразил я ему — диалектика позволила мне на основании немногих ваших замечаний по экономическим вопросам сразу определить, к какой категории философского мышления вы принадлежите: уже в этом одном неоценимая заслуга диалектики». Хотя я после того ничего не слышал о моем посетителе, я почти не сомневаюсь, что анти-диалектический профессор держится сейчас того мнения, что СССР — не рабочее государство, что «безусловная защита СССР» есть устаревший взгляд, что наши организационные методы плохи и пр. Если по подходу данного лица к отдельным практическим вопросам можно определить общий тип его мышления, то, зная общий тип мышления, можно предсказать приблизительно, как данное лицо подойдет к тому или другому практическому вопросу. Таково неоценимое воспитательное значение диалектического метода мышления!

Азбука материалистической диалектики.

Гнилые скептики, вроде Суварина, уверяют, будто «никто не знает», что такое диалектика. И есть «марксисты», которые почтительно прислушиваются к Суварину и готовы учиться у него. И эти «марксисты» скрываются не только в «Modern Monthly». Струя суваринизма есть, к несчастью, и в нынешней оппозиции SWP*. Здесь необходимо предостеречь молодых товарищей: опасайтесь злокачественной заразы!

*Socialist Workers Party = Социалистическая Рабочая Партия /И-R/.

Диалектика — не фикция и не мистика, а наука о формах нашего мышления, поскольку оно не ограничивается повседневными заботами жизни, а пытается понять более сложные и длительные процессы. Между диалектикой и формальной логикой такое же, скажем, взаимоотношение, как между высшей и низшей математикой.

Я попытаюсь здесь в самой сжатой форме очертить существо вопроса. Аристотелевская логика простого силлогизма исходит из того, что А = А. Эта истина принимается, как аксиома, для множества практических человеческих действий и элементарных обобщений. На самом деле А не = А. Это легко доказать, хотя бы посмотревши на эти две буквы через увеличительное стекло: они сильно отличаются друг от друга. — Но, возразят, дело не в величине и форме букв, — это только символы равных величин, например, фунта сахару. Возражение бьет мимо цели: в действительности фунт сахару никогда не равняется фунту сахару: более точные весы всегда обнаружат разницу. Возразят: зато фунт сахару равняется самому себе. Неверно: все тела беспрерывно изменяются в размере, весе, окраске и пр. и никогда не равняются самим себе. Софист скажет на это, что фунт сахару равняется самому себе «в каждый данный момент». Не говоря уже об очень сомнительной практической ценности такой «аксиомы», она и теоретически не выдерживает критики. Как, в самом деле, понимать слово «момент»? Если это бесконечно малая частица времени, тогда фунт сахару неизбежно подвергнется в течение «момента» известным изменениям. Или же «момент» есть чисто математическая абстракция, т.е. нуль времени? Но все живое существует во времени; самое существование есть, непрерывный процесс изменения; время есть, таким образом, основной элемент существования. Тогда аксиома А = А, означает, что каждое тело равно самому себе, когда оно не изменяется, т.е. не существует.

На первый взгляд может показаться, что эти «тонкости» ни для чего не нужны. На самом деле они имеют решающее значение. Аксиома А = А, является, с одной стороны, источником всего нашего познания, с другой стороны, — источником всех ошибок нашего познания. Безнаказанно пользоваться аксиомой: А = А можно только в известных пределах. Когда количественные изменения А для интересующей нас задачи несущественны, тогда мы можем принимать, что А = А. Так, например, лавочник и покупатель относятся к фунту сахара. Так мы относимся к температуре солнца. До недавнего времени мы так относились к покупательной силе доллара. Но количественные изменения, за известными пределами, переходят в качественные. Фунт сахару подвергшийся действию воды или керосина, перестает быть фунтом сахару. Доллар в объятиях президента перестает быть долларом. Своевременно уловить критический момент превращения количества в качество есть одна из важнейших задач во всех сферах познания, в том числе и социологии.

Каждый рабочий знает, что нельзя сделать две вещи совершенно одинаковые. При выделке конусо-подшипников допускается для конусов неизбежное отклонение, которое не должно, однако, переходить известного предела (так называемые допуска или зазоры). При соблюдении норм допуска конусы считаются равными (А = А). Где допуск нарушен, там количество перешло в качество; иначе сказать подшипник оказывается плохим или негодным.

Наше научное мышление есть только часть нашей общей практики, включая и технику. Для понятий здесь тоже существуют «допуска», которые устанавливает не формальная логика, исходящая из аксиомы: А = А, а диалектическая логика, исходящая из аксиомы, что все всегда изменяется. «Здравый смысл» характеризуется тем, что систематически нарушает диалектические допуска.

Вульгарное мышление оперирует такими понятиями, как капитализм, мораль, свобода, рабочее государство, и пр. и т.д., как неподвижными абстракциями, считая, что капитализм равняется капитализму, мораль равняется морали, и пр. Диалектическое мышление рассматривает все вещи и явления в их постоянном изменении, причем в материальных условиях этих изменений оно открывает тот критический предел, за которым А перестает быть А, рабочее государство перестает быть рабочим государством.

Основной порок вульгарного мышления в том, что оно хочет удовлетвориться неподвижными отпечатками действительности, которая есть вечное движение. Диалектическое мышление придает самим понятиям — при помощи дальнейших уточнений, поправок, конкретизации — ту содержательность и гибкость, я почти готов сказать, сочность, которая до некоторой степени приближает их к живым явлениям. Не капитализм вообще, а данный капитализм, на определенной стадии развития. Не рабочее государство вообще, а данное рабочее государство, в отсталой стране, в империалистском окружении, и пр.

Диалектическое мышление относится к вульгарному, как лента кинематографа относится к неподвижной фотографии. Кинематограф не отбрасывает простой фотографии, а комбинирует серию фотографий по законам движения. Диалектика не отвергает силлогизма, но учит комбинировать силлогизмы так, чтобы приближать наше познание к вечно изменяющейся действительности. Гегель устанавливает в своей «Логике» ряд законов: превращение количества в качество, развитие через противоречия, конфликты содержания и формы, перерыв постепенности, превращение возможности в необходимость и пр., которые так же важны для теоретического мышления, как и простой силлогизм — для более элементарных задач.

Гегель писал до Дарвина и до Маркса. Благодаря могущественному толчку, данному мысли французской революцией, Гегель философски предвосхитил общее движение науки. Но именно потому, что это было гениальное предвосхищение, оно получило у Гегеля идеалистический характер. Гегель оперировал с идеологическими тенями действительности, как с последней инстанцией. Маркс показал, что движение идейных теней лишь отражает движение материальных тел.

Мы называем нашу диалектику материалистической, потому что корни её не на небесах и не в глубинах нашего «свободного духа», а в объективной действительности, в природе. Сознание выросло из бессознательного, психология — из физиологии, органический мир — из неорганического, солнечная система — из туманного пятна: на всех ступенях этой лестницы развития количественные изменения превращались в качественные. Наша мысль, в том числе и диалектическая, есть только одна из форм проявления изменяющейся материи. Ни богу, ни дьяволу, ни бессмертной душе, ни вечным нормам права и морали в этой механике нет места. Диалектика мысли, выросшая из диалектики природы, имеет, следовательно, насквозь материалистический характер.

Дарвинизм, объяснивший происхождение видов путем перехода количественных изменений в качественные, явился высшим торжеством диалектики в масштабе всей органической природы. Другим великим торжеством было открытие таблицы атомных весов химических элементов и дальнейшее превращение элементов друг в друга.

С этими превращениями (видов, элементов и пр.) тесно связан вопрос о классификации, одинаково важный в естественных науках, как и в социальных. Систематика Линнея (18 ст.), исходившая из неизменности видов, сводилась к искусству описывать и классифицировать растения по их внешним признакам. Младенческий период ботаники аналогичен младенческому периоду логики, ибо формы нашего мышления развиваются, как и все живое. Только решительный отказ от идеи неизменности видов, только изучение истории развития растений и их анатомии создали основу для подлинно научной классификации.

Маркс, который в отличии от Дарвина, был сознательным диалектиком, нашел основу для научной классификации человеческих обществ в развитии производительных сил и структуре имущественных отношений, составляющих анатомию общества. Вульгарно-описательную классификацию обществ и государств, которая еще и сейчас процветает на университетских кафедрах, марксизм заменил материалистически-диалектической классификацией. Только пользуясь методом Маркса, можно правильно установить понятие рабочего государства, как и момент его крушения.

Во всем этом, как видим, нет ничего «метафизического» или «схоластического», как утверждают самодовольные невежды. Диалектическая логика выражает законы движения современной научной мысли. Наоборот, борьба против материалистической диалектики отражает далекое прошлое, консерватизм мелкой буржуазии, чванство рутинеров кафедры и… чуточку надежды на загробный мир.

Природа СССР.

Определение, которое дает СССР т. Бернам: «не-рабочее и не-буржуазное государство», является чисто негативным, вырвано из цепи исторического развития, висит в воздухе, не заключает в себе ни одного грана социологии и представляет попросту теоретическую капитуляцию прагматика перед противоречивымисторическим явлением.

Еслиб Бернам был диалектическим материалистом, он поставил бы перед собою следующие три вопроса: 1) каково историческое происхождение СССР? 2) каким изменениям подверглось это государство за время своего существования? 3) перешли ли эти изменения из количественной стадии в качественную, т.е. создали ли они исторически необходимое господство нового эксплоататорского класса? Ответы на эти вопросы заставили бы Бернама сделать единственный мыслимый вывод: СССР есть пока-что выродившееся рабочее государство. Диалектика не есть волшебная отмычка для всех вопросов. Она не заменяет конкретного научного анализа. Но она направляет этот анализ на правильный путь, ограждая от бесплодных блужданий в пустыне субъективизма или схоластики.

Бруно Р. подводит советский режим, как и фашистский, под категорию «бюрократического коллективизма» на том основании, что в СССР, в Италии и Германии господствует бюрократия; там и здесь — плановое начало; в одном случае частная собственность ликвидирована, в другом — ограничена и т.д. Так, на основании относительного сходства некоторых внешних признаков разного происхождения, разного удельного веса, разного классового значения, устанавливается принципиальное тождество социальных режимов, — совершенно в духе буржуазных профессоров, которые устанавливают категории «контролируемого хозяйства», «централистического государства», совершенно не интересуясь классовой природой того или другого.

Бруно Р. и его единомышленники или полуединомышленники, как Бернам, остаются в области социальной классификации, в лучшем случае, на уровне Линнея, в оправдание которого приходится, однако, напомнить, что он жил до Гегеля, до Дарвина и до Маркса.

Еще хуже и опаснее, пожалуй, те эклектики, которые заявляют, что классовый характер советского государства «не имеет значения», что направление нашей политики определяется «характером войны». Как будто война есть самостоятельная, надсоциальная субстанция; как будто характер войны не определяется характером господствующего класса, т.е. тем же социальным фактором, который определяет и характер государства. Удивительно, с какой легкостью некоторые товарищи, под ударами событий, забывают азбуку марксизма!

Немудрено, если теоретики оппозиции, отказывающиеся мыслить диалектически, плачевно капитулируют перед противоречивым характером СССР. Между тем противоречия между социальными основами, заложенными революцией, и характером касты, выдвинутой вырождением революции, есть не только неоспоримый исторический факт, но и движущее начало. На это противоречие мы опираемся в своей борьбе за низвержение бюрократии. Тем временем некоторые ультра-левые уже договариваются до абсурдов вроде того, что для низвержения бонапартистской олигархии следует пожертвовать социальными основами СССР. Они не догадываются, что СССР минус социальные основы, заложенные Октябрьской революцией, это и будет фашистский режим.

Эволюционизм и диалектика.

Т. Бернам будет, пожалуй, протестовать, ссылаясь на то, что, в качестве эволюциониста, он интересуется происхождением общественных и государственных форм не менее, чем мы, диалектики. Против этого мы спорить не станем. Каждый образованный человек после Дарвина считает себя «эволюционистом». Но действительный эволюционист должен идею эволюции перенести и на свои собственные формы мышления. Элементарная логика, созданная в ту эпоху, когда самая идея эволюции еще почти не существовала, явно недостаточна для познания процессов эволюции. Логика Гегеля и есть логика эволюции. Надо только не забывать, что самое понятие «эволюции» чрезвычайно искажено и оскоплено университетской профессурой и либеральной публицистикой, в духе мирного «прогресса». Кто понял, что эволюция происходит путем борьбы антагонистических сил; что медленное накопление изменений взрывает в известный момент старую оболочку и приводит к катастрофе, революции; кто научился, наконец, переносить общие законы эволюции на самое мышление, тот и есть диалектик, в отличие от вульгарного эволюциониста.

Диалектическое воспитание мысли, столь же необходимое для революционного политика, как упражнение пальцев для пианиста, заставляет ко всем проблемам подходить с точки зрения процессов, а не неподвижных сущностей. Между тем, вульгарные эволюционисты, ограничиваясь обычно признанием эволюции в определенных областях, довольствуются во всех остальных вопросах пошлостями «здравого смысла».

Американский либерал, примирившийся с существованием СССР, вернее — с московской бюрократией, считает или, по крайней мере, считал до советско-германского пакта, что советский режим в целом есть «прогрессивный факт», что отрицательные черты бюрократии («о, конечно, они существуют!») будут постепенно отмирать, и что таким образом будет обеспечен мирный и безболезненный «прогресс».

Вульгарный мелко-буржуазный радикал похож на либерального «прогрессиста» в том отношении, что берет СССР в целом, не понимая его внутренних противоречий и их динамики. Когда Сталин заключил союз с Гитлером, вторгся в Польшу, а затем в Финляндию, вульгарные радикалы торжествовали: тождество методов сталинизма и фашизма доказано! Они оказались, однако, поставлены в затруднение, когда новые власти стали призывать население экспроприировать помещиков и капиталистов: этой возможности они никак не предвидели! Между тем социально-революционные меры, проводящиеся военно-бюрократическим путем, не только не нарушили наше, диалектическое, определение СССР, как выродившегося рабочего государства, но, наоборот, дали ему наиболее неоспоримое подтверждение. Вместо того, чтобы сделать это торжество марксистского анализа предметом настойчивой агитации, мелко-буржуазные оппозиционеры начали с поистине преступным легкомыслием кричать, что события опровергли наш прогноз, что старые схемы не годятся, что необходимы какие-то новые слова. Какие именно? Этого они еще сами не решили.

Защита СССР

Мы начали с философии, затем перешли к социологии. Выяснилось, что в обеих областях два наиболее видных вождя оппозиции занимают анти-марксистскую или эклектическую позицию. Если перейдем к политике, именно к вопросу о защите СССР, то окажется, что здесь нас подкарауливают не меньшие сюрпризы.

Формулу «безусловной защиты СССР» — формулу нашей программы — оппозиция внезапно объявила «туманной, абстрактной и отжившей». К сожалению она не объясняет, на каких именно «условиях» она сама соглашается в дальнейшем защищать завоевания революции. Чтоб придать хоть тень смысла своим новым формулам, оппозиция пытается изобразить дело так, будто до сих пор мы «безусловно» защищали международную политику кремлевского правительства, с его Красной армией и ГПУ. Все перепутано и опрокинуто на голову! На самом деле международной политики Кремля мы давно уже не защищали даже условно, особенно с тех пор, как мы открыто провозгласили необходимость низвергнуть кремлевскую олигархию посредством восстания. Ложная позиция не только искажает сегодняшние задачи, но и заставляет в ложном свете представлять свой собственный вчерашний день.

В уже цитированной статье, в «New International», Бернам и Шахтман остроумно называли группу разочарованных интеллигентов «Лигой покинутых надежд» и настойчиво спрашивали, какова будет позиция этой плачевной Лиги в случае военного столкновения между капиталистической страной и Советским Союзом. «Мы пользуемся случаем, — писали они, — чтоб потребовать от Хука, Истмана и Лайонса недвусмысленных заявлений по вопросу о защите Советского Союза от нападения со стороны Гитлера или Японии, — или, допустим, со стороны Англии…» Бернам и Шахтман не выдвигали никаких «условий»; они не определяли никаких «конкретных» обстоятельств, и в то же время требовали «недвусмысленного» ответа. «Воздержится ли она (Лига покинутых надежд) от занятия позиции или объявит себя нейтральной? — продолжали они. — Словом, стоит ли она за защиту Советского Союза от империалистского нападения, независимо от сталинского режима и вопреки ему?» (подчеркивания наши). Драгоценная цитата! Это именно то, что говорит наша программа. Бернам и Шахтман стояли в январе 1939 года за безусловную защиту Советского Союза и совершенно правильно определяли, что означает безусловная защита, именно: «невзирая на сталинский режим и вопреки ему». А между тем их статья была написана в те дни, когда опыт испанской революции был уже в сущности исчерпан до конца. Т. Кэннон трижды прав, когда говорит, что роль сталинизма в Испании неизмеримо преступнее, чем в Польше и Финляндии. В первом случае бюрократия, при помощи палаческих методов, задушила социалистическую революцию. Во втором случае она, при помощи военных методов, дает толчок социалистической революции. Почему же Бернам и Шахтман так неожиданно приблизились к позиции «Лиги покинутых надежд»? Почему? Не можем же мы считать объяснением архи-абстрактные ссылки Шахтмана на «конкретность событий». Между тем объяснение не трудно найти. Участие Кремля в республиканском лагере в Испании поддерживалось буржуазной демократией всего мира. Работа Сталина в Польше и Финляндии встречает бешеное осуждение той же демократии. Несмотря на все свои крикливые формулы, оппозиция является отражением внутри рабочей партии настроений «левой» мелкой буржуазии.

«Наши господа — писали Бернам и Шахтман о „Лиге покинутых надежд“ — находят источник гордости в мысли, что они вносят будто бы нечто „свежее“, что они „совершают переоценку нового опыта“, что они не догматики («консерваторы»? Л.Т.), которые отказываются пересматривать свои „основные положения“ и т.д. Какой плачевный самообман! Никто из них не вынес на свет новых фактов, не дал нового истолкования ни настоящему ни будущему».

Поразительная цитата! Не прибавить ли нам к статье «Отступающие интеллигенты» новую главу? Я предлагаю Шахтману свое сотрудничество…

Но как же все-таки такие выдающиеся люди, как Бернам и Шахтман, безусловно преданные делу пролетариата, дали так легко запугать себя совсем не страшным господам из «Лиги покинутых надежд»? В чисто теоретической плоскости объяснение кроется в неправильном методе у Бернама, в неуважении к методу — у Шахтмана. Правильный метод не только облегчает достижение правильного вывода, но, связывая каждый новый вывод с предшествующими выводами цепью преемственности, закрепляет вывод в памяти. Если же политические выводы делаются эмпирически, на-глаз, если непоследовательность провозглашается при этом своего рода преимуществом, то марксистская система политики неизменно подменяется импрессионизмом, столь характерным для мелко-буржуазной интеллигенции. Каждый новый поворот событий застигает эмпирика-импрессиониста врасплох, заставляет его забыть о том, что он сам писал вчера и рождает острую потребность в новых словах, прежде чем в голове возникли новые мысли.

Советско-финляндская война.

Резолюция оппозиции по вопросу о советско-финляндской войне представляет собою документ, под которым могли бы, с маленькими оговорками, подписаться бордигисты, Верекен, Снефлит, Феннер-Броквей, Марсо Пивер и им подобные, но, ни в каком случае не большевики-ленинцы. Исходя исключительно из качеств советской бюрократии и из факта «вторжения», резолюция лишена какого бы то ни было социального содержания. Она ставит Финляндию и СССР на одну доску и одинаково «осуждает и отвергает оба правительства и обе армии». Почувствовав, однако, что тут что-то неладно, резолюция неожиданно, без всякой связи с текстом, прибавляет: «при применении (!) этой перспективы, сторонники Четвертого Интернационала будут, разумеется, (поистине великолепно это «разумеется»!) принимать во внимание (!) конкретные обстоятельства — военную ситуацию, настроение масс, а также (!) разницу экономических отношений в Финляндии и России». Тут что ни слово, то перл. Под «конкретными» обстоятельствами наши любители «конкретного» понимают военное положение, настроение масс и — на третьем месте! — различие экономических режимов. Как именно эти три «конкретных» обстоятельства будут «приниматься во внимание», об этом в резолюции ни слова. Если оппозиция по отношению к данной войне одинаково отвергает «оба правительства и обе армии», то как же она будет «считаться» с разницей военного положения и социальных режимов? Решительно ничего нельзя понять!

Чтоб наказать сталинцев покрепче за их несомненные преступления, резолюция, вслед за мелко-буржуазными демократами всех оттенков, ни одним словом не упоминает о том, что Красная армия в Финляндии экспроприирует крупных землевладельцев и вводит рабочий контроль, подготовляя экспроприацию капиталистов.

Завтра сталинцы будут душить финских рабочих. Но сегодня они дают — вынуждены дать — огромный толчок классовой борьбе, в её наиболее острой форме. Вожди оппозиции строят свою политику не на «конкретном» процессе, развертывающемся в Финляндии, а на демократических абстракциях и благородных чувствах.

Советско-финляндская война уже, видимо, начинает дополняться гражданской войной, в которой Красная армия оказывается — на данной стадии — в том же лагере, что и финляндские мелкие крестьяне и рабочие, тогда как финляндская армия пользуется поддержкой имущих классов, консервативной рабочей бюрократии и англосаксонских империалистов. Надежды, которые Красная армия пробуждает у финляндской бедноты, окажутся, при отсутствии международной революции, иллюзией; сотрудничество Красной армии с беднотой окажется временным; Кремль может скоро повернуть оружие против финляндских рабочих и крестьян. Все это мы знаем заранее, и все это мы говорим открыто, в форме предупреждения. Но все-таки в этой «конкретной» гражданской войне, которая развертывается на территории Финляндии, какое «конкретное» место должны занять «конкретные» сторонники Четвертого Интернационала? Если в Испании они боролись в республиканском лагере, несмотря на то, что сталинцы душили социалистическую революцию, то в Финляндии они тем более должны участвовать в том лагере, где сталинцы оказываются вынуждены поддерживать экспроприацию капиталистов.

Дыры в своей позиции наши новаторы затыкают страшными словами. Политику СССР в Финляндии они называют «империалистской». Великое обогащение науки! Отныне империализмом будет называться внешняя политика финансового капитала, а заодно и политика истребления финансового капитала. Это должно значительно содействовать прояснению классового сознания рабочих! — Но ведь одновременно — воскликнет, скажем, слишком торопливый Стэнли — Кремль поддерживает политику финансового капитала в Германии! Это возражение основано на подмене одного вопроса другим, на растворении конкретного в абстрактном (обычная ошибка вульгарного мышления). Если Гитлер завтра окажется вынужден доставить оружие восставшим индусам, должны ли революционные немецкие рабочие воспротивиться этому конкретному действию стачкой или саботажем? Наоборот, они должны постараться, как можно скорее доставить оружие повстанцам. Надеемся, что это ясно и Стэнли. Но этот пример имеет чисто гипотетический характер. Он нам понадобился для того, чтобы показать, что даже фашистское правительство финансового капитала может оказаться в известных случаях вынуждено поддержать попутно национально-революционное движение (чтобы завтра попытаться задушить его). Поддержать пролетарскую революцию, скажем во Франции — на это Гитлер ни при каких условиях не пойдет. Что касается Кремля, то он оказывается сегодня вынужден — это уже не гипотетический, а реальный случай — вызывать социально-революционное движение в Финляндии (чтобы завтра попытаться политически задушить его). Покрывать данное социально-революционное движение апокалиптическим именем империализма, только потому что оно вызывается, искажается и, в то же время, подавляется Кремлем, значит выдавать себе самому свидетельство о теоретической и политической бедности.

Надо к тому же прибавить, что расширение понятия «империализма» не имеет и прелести новизны. Сейчас не только «демократия», но и буржуазия демократических стран называет советскую политику империалистской. Цель буржуазии ясна: смазать социальное противоречие между капиталистической экспансией и советской, скрыть от глаз проблему собственности и тем самым помочь действительному империализму. Какова цель Шахтмана и других? Они сами этого не знают. Их терминологическое новшество объективно ведет только к тому, что они отдаляются от марксистской терминологии Четвертого Интернационала и приближаются к терминологии «демократии». Это обстоятельство — увы! — лишний раз подтверждает крайнюю восприимчивость оппозиции к давлению общественного мнения мелкой буржуазии.

«Организационный вопрос».

Из рядов оппозиции раздаются все чаще голоса: «русский вопрос не имеет, собственно, решающего значения; главная задача это — изменить режим в партии». Под изменением режима надо понимать изменение руководства, или, еще точнее, устранение Кэннона и его ближайших сотрудников с руководящих постов. Эти откровенные голоса показывают, что стремление поднять борьбу против «фракции Кэннона» предшествовало той «конкретности событий», на которую Шахтман и другие ссылаются в объяснение перемены своей позиции. В то же время эти голоса напоминают целый ряд прежних оппозиционных группировок, которые поднимали борьбу по самым различным поводам, но, когда принципиальная почва начинала у них под ногами колебаться, переносили все свое внимание на так называемый «организационный вопрос»: так обстояло дело с Молинье, Снефлитом, Верекеном, и многими другими. Как ни неприятны эти прецеденты, но обойти их нельзя!

Было бы, однако, неправильно думать, что перенесение внимания на «организационный вопрос» представляет простой маневр фракционной борьбы. Нет, самочувствие оппозиции действительно, хотя и смутно, говорит ей, что дело не столько в «русском вопросе», сколько вообще в подходе к политическим вопросам, в том числе и к методам строительства партии. И это, в известном смысле, верно.

На предшествующих страницах мы сами старались показать, что дело не только в русском вопросе, но во всем методе мышления оппозиции, который имеет свои социальные корни. Оппозиция находится во власти мелко-буржуазных настроений и тенденций. В этом суть дела.

Мы особенно ярко видели идеологическое влияние другого класса на примерах Бернама (прагматизм) и Шахтмана (эклектизм). Мы не брали других вождей, как, например, т. Эберна, потому что он, по общему правилу, не участвует в принципиальных спорах, ограничиваясь областью «организационного вопроса». Это не значит, однако, что Эберн не имеет значения. Наоборот, в известном смысле можно сказать, что Бернам и Шахтман выступают, как диллетанты оппозиции, тогда как Эберн — бесспорный специалист этого дела. Эберн, и только он, имеет свою традиционную группировку, выросшую из старой коммунистической партии и спаявшуюся в первый период самостоятельного существования «левой оппозиции». Все остальные, имеющие различные поводы для критики и недовольства, примыкают к этой группировке.

Всякая серьезная борьба фракций в партии есть всегда, в последнем счете, преломление борьбы классов. Фракция большинства с самого начала установила идейную зависимость оппозиции от мелкобуржуазной демократии. Наоборот, оппозиция, именно в силу своего мелкобуржуазного характера, даже не попыталась искать социальных корней противного лагеря.

Оппозиция открыла жестокую фракционную борьбу, которая парализует партию в крайне критический момент. Чтоб такая борьба была оправдана, а не беспощадно осуждена, нужно иметь для неё очень серьезные и глубокие основания. Для марксиста такие основания могут иметь только классовый характер. Прежде, чем начинать свою ожесточенную борьбу, вожди оппозиции обязаны были поставить перед собой вопрос: влияние какого не-пролетарского класса отражает большинство ЦК? Между тем о классовой оценке разногласий со стороны оппозиции нет и речи. Дело идет о «консерватизме», «ошибках», «плохих методах» и т.п. психологических, интеллектуальных, технических недочетах. Оппозиция не интересуется классовой природой противной фракции, как она не интересуется классовой природой СССР. Один этот факт достаточен, чтоб обнаружить мелкобуржуазный характер оппозиции, с окраской академического педантизма и журналистской впечатлительности.

Чтобы понять, давление каких именно классов или слоев находит свое отражение в борьбе фракций, надо проследить борьбу этих фракций исторически. Те члены оппозиции, которые утверждают, что нынешняя борьба не имеет «ничего общего» со старой фракционной борьбой, показывают лишний раз свое поверхностное отношение к жизни партии. Основное ядро оппозиции — то самое, которое три года тому назад группировалось вокруг Мости и Спектора. Основное ядро большинства — то самое, которое группировалось вокруг Кэннона. Из руководящих фигур только Шахтман и Бернам передвинулись из одного лагеря в другой. Но эти личные перемещения, как они ни значительны, не меняют общего характера двух группировок. На выяснении исторической преемственности фракционной борьбы я, однако, останавливаться не буду, отсылая читателя к прекрасной во всех отношениях статье Джо Хансена: «Организационные методы и политические принципы».

Если отвлечься от всего случайного, личного и эпизодического, если свести нынешнюю борьбу к основным политическим типам, то несомненно наиболее последовательный характер имеет борьба т. Эберна против т. Кэннона. Эберн представляет в этой борьбе мелко-буржуазную, по социальному составу, пропагандистскую группировку, объединенную старыми личными связями и имеющую почти семейный характер. Кэннон представляет формирующуюся пролетарскую партию. Историческая правота в этой борьбе — каковы бы ни были отдельные возможные ошибки, промахи и пр. — целиком на стороне Кэннона.

Когда представители оппозиции поднимают крики: «руководство обанкротилось», «прогноз не оправдался», «события застигли нас врасплох», «надо менять лозунги», — все это без малейшей попытки серьезно продумать вопрос, — то они выступают, по существу дела, как партийные пораженцы. Это печальное поведение объясняется раздражением и испугом старого пропагандистского кружка перед новыми задачами и новыми отношениями в партии. Сентиментализм личных связей не хочет уступить место чувству долга и дисциплины. Задача, стоящая перед партией, состоит в том, чтобы разбить старые кружковые связи и растворить лучшие элементы пропагандистского прошлого в пролетарской партии. Необходимо воспитать такой дух партийного патриотизма, чтобы никто не смел заявлять: «дело собственно не в русском вопросе, а в том, что мы чувствуем себя приятнее и уютнее под руководством Эберна, чем под руководством Кэннона».

Я лично не вчера пришел к этому выводу. Мне приходилось десятки и сотни раз высказывать его в беседах с товарищами, составляющими группу Эберна, причем я неизменно подчеркивал мелкобуржуазный состав этой группы. Я настойчиво и многократно предлагал переводить из числа членов в число кандидатов тех мелкобуржуазных попутчиков, которые неспособны вербовать в партию рабочих. Частные письма, беседы и предупреждения, как показали дальнейшие события, не привели ни к чему: люди редко учатся на чужом опыте. Антагонизм двух слоев партии и двух периодов её развития вышел наружу и принял характер ожесточенной фракционной борьбы. Не остается ничего другого, как ясно и отчетливо высказать свое мнение перед американской партией и всем Интернационалом. «Дружба — дружбой, а служба — службой», говорит русская пословица.

Здесь возможен такой вопрос: если оппозиция есть мелкобуржуазное течение, то не значит ли это, что дальнейшее единство партии невозможно? Ибо как примирить мелко-буржуазное течение с пролетарским? Ставить так вопрос, значит рассуждать односторонне, недиалектически, и потому — ложно. Оппозиция в этой дискуссии ярко обнаружила свои мелко-буржуазные черты. Но это не значит, что у оппозиции нет других черт. Большинство членов оппозиции глубоко предано делу пролетариата и способно учиться. Элементы, связанные сегодня с мелко-буржуазной средой, могут завтра связаться с пролетариатом. Непоследовательные могут, под влиянием опыта, стать более последовательными. Когда партия пополнится тысячами рабочих, даже кое-какие профессиональные фракционеры могут перевоспитаться в духе пролетарской дисциплины. Надо дать им для этого время. Вот почему предложение т. Кэннона: очистить дискуссию от всяких угроз раскола, исключений и пр., было в высшей степени правильно и своевременно.

Остается, тем не менее, несомненным, что, если бы партия в целом свернула на путь оппозиции, она могла бы потерпеть полное крушение. Оппозиция, как таковая, не способна дать партии марксистское руководство. Большинство нынешнего Центрального Комитета гораздо последовательнее, серьезнее и глубже выражает пролетарские задачи партии, чем меньшинство. Именно поэтому у большинства и не может быть интереса довести борьбу до раскола: правильные идеи победят. Но и здоровые элементы оппозиции не могут желать раскола: опыт прошлого слишком ярко показал, что всякого рода импровизированные группы, которые откалывались от Четвертого Интернационала, обрекали себя тем самым на разложение и гибель. Вот почему можно без всяких опасений ждать будущего партийного съезда. Он отвергнет анти-марксистские новшества оппозиции и обеспечит единство партии.

Л. Троцкий.

15 декабря 1939 г. Койоакан.

Письмо к Джону Дж. Райту. §

19 декабря 1939 г.

Дорогой друг,

Я прочел ваше письмо к Джоу. Я полностью разделяю ваше мнение о необходимости твердой, даже непримиримой теоретической и политической борьбы против мелкобуржуазных тенденций в оппозиции. Как вы прочтете в моей последней статье, которая будет вам завтра выслана авиапочтой, я характеризую уклон оппозиции еще резче, чем большинство. Но в то же самое время я думаю, что непримиримая идеологическая борьба должна идти рука в руку с весьма осторожной и умной организационной тактикой. У вас нет никакого интереса в расколе, даже если оппозиция и сможет случайно завоевать большинство на следующем съезде. У вас нет никаких причин давать разнородной и неуравновешенной армии оппозиции предлог для раскола. Я полагаю, что даже будучи меньшинством, вы должны оставаться дисциплинированными и лояльными по отношению к партии в целом. Это особенно важно для обучения всех в духе настоящего партийного патриотизма, необходимость в котором хорошо подчеркнута Кэнноном в одном из писем ко мне.

Большинство, собранное в этой оппозиции долго вместе не продержится. А затем пролетарское течение партии снова превратится в большинство, но с сильно выросшим авторитетом. Оставайтесь твердыми, но не теряйте спокойствия духа — это больше чем когда-либо применимо по отношению к стратегии пролетарского крыла партии.

С наилучшими товарищескими пожеланиями и приветом,

Ваш Лев Троцкий

P. S. Корни зла: 1) Плохой личный состав, особенно в важнейшем округе г. Нью-Йорка. 2) Неопытность, особенно среди членов, пришедших из Социалистической Партии (молодежь). Организационные меры не могут преодолеть этих трудностей, унаследованных из прошлого. Нужны твердость и терпение.

Л. Т.

 

Письмо к Максу Шахтману §

20 декабря 1939 г.

Дорогой товарищ Шахтман,

Я посылаю вам копию моей последней статьи*. Вы увидите из моих аргументов что я считаю, что разногласия имеют решающий характер. Я полагаю, что вы, дорогой друг, находитесь на дурной стороне баррикад. Своим отношением вы оказываете помощь всем мелкобуржуазным и антимарксистским элементам, которые борются против нашей доктрины, нашей программы и наших традиций. Я не надеюсь убедить вас этими строками, но я выражаю здесь прогноз, что если вы и сейчас откажетесь повернуть к сотрудничеству с марксистским крылом против мелкобуржуазных ревизионистов, то вы неминуемо будете об этом жалеть годы спустя, как о самой серьезной ошибке в вашей жизни.

* «Мелкобуржуазная оппозиция в Социалистической Рабочей Партии» /И-R/.

Если бы я имел возможность*, то я бы немедленно прилетел в Нью-Йорк чтобы дискутировать с вами 48 или 72 часа подряд. Я весьма сожалею, что вы не чувствуете в этой ситуации необходимости приехать сюда для дискуссии всех вопросов. А может, вы все-таки приедете? Я был бы счастлив…

* Следует напомнить читателям, что демократическое американское правительство отказывало Троцкому даже во временной визе /И-R/.

Л. Троцкий

 

Четыре письма к большинству Национального Комитета §

К этому времени фракционная борьба внутри Социалистической Рабочей Партии накалилась до того, что Меньшинство отказывалось подчиняться партийной дисциплине и вело себя, как партия внутри партии. Обе фракции, кроме идеологической борьбы, повели также тактическую борьбу за контроль над печатными органами и организационными структурами партии. Если до этого, Троцкий пытался обратиться ко всем ведущим членам СРП вместе, то теперь фракционные, секретные от Меньшинства комбинации и планы Троцкого и его сторонников в СРП стали необходимыми в этой политической борьбе /И-R/.

26 декабря 1939 г.

Дорогие друзья,

Я раньше склонялся к публикации дискуссии в «Socialist Appeal» и в «New International», но я сознаюсь, что ваши аргументы серьезны, особенно сейчас, в связи с аргументами товарища Бернама*.

* Меньшинство резко настаивало на публикации своих документов в открытых органах партии /И-R/.

«Socialist Appeal» и «New International» являются не дискуссионными органами, контролируемыми особой дискуссионной комиссией, а органами партии и её Национального Комитета. В дискуссионном листке оппозиция может потребовать равного права с большинством, но официальные органы партии обязаны защищать точку зрения партии и Четвертого Интернационала, пока они не изменены. Дискуссия на страницах официальной партийной прессы может вестись лишь в границах, установленных большинством Национального Комитета. Это настолько ясно, что дальнейшие аргументы излишни.

Постоянные юридические гарантии меньшинства вовсе не позаимствованы у большевиков. Но они не являются также и открытием товарища Бернама; французская Социалистическая Партия в течение долгого времени имела такие конституционные гарантии, по духу совершенно похожие на гарантии всяких завистливых литературных и парламентских клик, но которые никогда не предотвращали подчинение рабочих коалициям этих клик.

Организационная структура пролетарского авангарда должна подчиняться положительным требованиям революционной борьбы, не отрицательным гарантиям против его перерождения. Если Партия не будет бороться за необходимость социалистической революции, она переродится несмотря на любые умные юридические предосторожности. В организационной сфере Бернам показывает свое полное отсутствие революционного понимания о партии, так же как в политической сфере он показал его в отдельном, но весьма значительном вопросе о Комитете Дайес. В обоих случаях он предложил чисто отрицательное отношение, как в вопросе о советском государстве он дал чисто отрицательное определение. Недостаточно осуждать капиталистическое общество (отрицательное отношение); надо принимать все практические последствия социалистического революционного мышления. К сожалению, этого не видно в товарище Бернаме.

Мои практические выводы?

Во-первых, необходимо официально осудить перед всей партией попытку уничтожить партийную линию путем приравнивания партийной программы с любым новшеством, не признанным партией.

Во-вторых, если даже Национальный Комитет найдет нужным уделить один номер журнала «New International» этой дискуссии (я этого сейчас не предлагаю), то это должно быть сделано так, чтобы читатель ясно знал, где кончается партийная позиция и где начинается попытка её ревизии, и чтобы последнее слово осталось за большинством, не за оппозицией.

В-третьих, если внутренние бюллетени недостаточны, то возможно опубликовать специальный сборник всех статей о повестке дня партийного съезда.

Полнейшая лояльность в дискуссии, но ни малейших уступок мелкобуржуазному, анархическому духу!

W. Rork•

Подпись W. Rork служила одним из псевдонимов Троцкого. /И-R/

 

* * * * *

27 декабря, 1939 г.

Дорогие друзья,

Я должен признаться, что ваше сообщение о том, что товарищи Бернам и Шахтман настаивают на публикации спорных статей в «Socialist Appeal» и в «New International» сначала удивило меня. В чем тут дело, спросил я самого себя. Совершенно исключено, что они настолько уверены в себе. Их аргументы настолько примитивны, разногласия между ними столь резки, они не могут не чувствовать, что большинство выражает традиции и марксистскую доктрину. Они не могут надеяться победить в теоретической борьбе; не только Шахтман и Эберн, но и Бернам должны понимать это. Отчего же у них такая жажда славы? Но объяснение очень простое: они торопятся оправдаться в глазах демократического общественного мнения, крикнуть всем Истманам, Хукам и остальным, что они в оппозиции не такие скверные, как мы. Эта внутренняя необходимость должна особенно сильно проявляться в Бернаме. Это такая же внутренняя капитуляция, какую мы видели в Зиновьеве и Каменеве накануне Октябрьской Революции, и у многих «интернационалистов» под давлением военной волны патриотизма. Если мы абстрагируемся от всяких индивидуальных особенностей, случайностей, недоразумений и ошибок, то мы увидим перед собой первое социально-патриотическое грехопадение в нашей собственной партии. Вы установили этот факт с самого начала, но я его полностью увидел только сейчас, когда они провозгласили свое желание объявить, как члены POUM, последователи Пивера и многие другие, что они не так ужасны, как «троцкисты».

Это соображение должно послужить дополнительным аргументом против любых уступок им в этом вопросе. В данном случае вы имеете полное право сказать им: вы должны ждать решения партии, не обращаясь до этого решения к демократическим и патриотическим судьям.

Я раньше рассматривал этот вопрос слишком абстрактно, то есть, с точки зрения теоретической борьбы; с этой точки зрения я полностью согласен с товарищем Голдманом, что мы должны победить. Но более важные политические соображения указывают что мы должны исключить предварительное вмешательство демократически-патриотического фактора во внутрипартийной дискуссии, что оппозиция должна надеяться лишь на собственную силу в этой дискуссии, так же как и большинство. В этих условиях, проверка и выбор различных элементов оппозиции примет более эффективную форму и результат окажется более благоприятным для партии.

Энгельс однажды говорил о настроении разъяренного мелкого буржуа. Мне кажется, что следы такого настроения можно различить в рядах оппозиции. Вчера многие из них были очарованы традицией большевизма. Они никогда её внутренне не усвоили, но они не смели её открыто отрицать. Но Шахтман и Эберн дали им эту смелость, и сейчас они открыто наслаждаются духом разъяренного мелкого буржуа. Такое впечатление, например, оставили после себя последние статьи и письма Стэнли. Он полностью потерял чувство самокритики и искренне думает, что все вдохновения, все мысли, которые навещают его голову, заслуживают провозглашения и публикации, если только они направлены против программы и традиций партии. Преступление Шахтмана и Эберна состоит именно в том, что они вызвали такой взрыв мелкобуржуазного самодовольства.

W. Rork

P. S. Я абсолютно уверен, что сталинистские агенты работают среди нас с целью углубить дискуссию и спровоцировать раскол. Было бы неплохо проверить с этой точки зрения многих из этих фракционных «борцов».

W. R.

* * * * *

3 января, 1940 г.

Дорогие друзья:

Я получил два документа оппозиции, внимательно прочел один о бюрократическом консерватизме и сейчас изучаю второй о русском вопросе. Какая жалкая писанина! Трудно найти предложение, которое выражало бы правильную идею, или ставило бы верную идею на свое место. Интеллигентные, даже талантливые люди заняли фальшивую позицию и все больше и дальше заводят себя в тупик.

Фраза Эберна о «расколе» может иметь два смысла: он или пытается напугать вас расколом, как было во время дискуссии о входе*, или он и в самом деле готов сделать политическое самоубийство. В первом случае, он конечно не сможет предотвратить наше марксистское объяснение политики оппозиции. Во втором случае, сделать ничего нельзя; если взрослый человек желает покончить с собой, этому трудно помешать.

* В начале 1936 года американские троцкисты обсуждали тактику слияния с Социалистической партией в целях приближения к массам радикальных рабочих. Эберн резко возражал против этой тактики, желая сохранить целомудренную чистоту прежнего изолированного, кружкового существования троцкистских групп /И-R/.

Реакция Бернама является жестоким вызовом всем марксистам. Если диалектика является религией, а религия есть опиум народа, то как мы можем отказаться воевать за освобождение собственной партии от этой язвы? Я сейчас пишу открытое письмо Бернаму об этом вопросе. Я полагаю, что общественное мнение Четвертого Интернационала не может позволить редактору теоретического марксистского журнала ограничиться этими весьма циничными афоризмами об основах научного социализма. В любом случае, я не успокоюсь пока все антимарксистские соображения Бернама не будут выведены на чистую воду перед партией и всем Интернационалом. Я надеюсь выслать открытое письмо, хотя бы русский текст, послезавтра.

В то же время я пишу анализ обоих документов. Замечательно их объяснение о том, как они соглашаются не соглашаться о русском вопросе.

Со скрежетом зубовным я соглашаюсь терять время на чтение этих абсолютно гнилых документов. Ошибки настолько элементарны, что надо с трудом вспоминать необходимые аргументы из азбуки марксизма.

W. Rork

 

* * * * *

4 января 1940 г.

Дорогие друзья:

Я прилагаю копию моего письма к Шахтману, которое я послал свыше двух недель тому назад. Шахтман мне даже не ответил*. Это показывает настроение, которое он себе внушил своей беспринципной борьбой. Он заключает блок с антимарксистом Бернамом и отказывается ответить на мое письмо об этом блоке. Сам по себе этот факт, конечно, незначителен, но он получает безусловную симптоматическую окраску. Поэтому я посылаю вам копию моего письма к Шахтману.

* Ранее, Троцкий вел тесную деловую и дружескую переписку с Шахтманом и Эберном, менее частую — с Бернамом. С октября — ноября 1939 года эта переписка почти заглохла /И-R/.

С наилучшими пожеланиями,

Л. Троцкий

Письмо к Джозефу Хансену §

Как оказалось, молодой член СРП Джозеф Хансен был в то время шпионом ГПУ в троцкистском движении, а, после убийства Троцкого, перешел на службу американского Федерального Бюро Расследования /И-R/.

5 января 1940 г.

Дорогой Джоу:

Спасибо за интересную информацию. Если нужно и целесообразно, то Джим (Джеймс Кэннон, /И-R/) может опубликовать нашу переписку о расколе, равно как и переписку с Райтом. Эта переписка показывает наше твердое желание сохранить единство партии несмотря на резкую фракционную борьбу. Я писал в письме к Райту, что даже будучи меньшинством, большевистское крыло партии должно, по-моему, оставаться дисциплинированным, и Джим ответил, что он полностью с этим соглашается. Эти две цитаты являются в этом деле ключевыми.

Что касается моих заметок о Финляндии в статье о мелкобуржуазной оппозиции, то я добавлю здесь всего несколько слов. Существует ли принципиальная разница между Финляндией и Польшей — да или нет? Не сопровождалось ли вмешательство Красной Армии в Польшу гражданской войной — да или нет? Пресса меньшевиков — которые хорошо осведомлены благодаря своим тесным связям с Бундом и эмигрантами ППС — открыто говорит о революционной волне, окружившей наступление Красной Армии. И не только в Польше, но и в Румынии.

Кремль создал правительство Куусинена с явной целью дополнить войну гражданской войной. Была информация о начале организации Финской Красной Армии, об «энтузиазме» бедных финских крестьян в оккупированных территориях, где были конфискованы крупные имения и так далее. Что это, если не начало гражданской войны?

Дальнейшее развитие гражданской войны полностью зависело от успехов Красной Армии. «Энтузиазм» народа был явно недостаточен для организации независимых восстаний крестьян и рабочих в условиях жестокой угрозы со стороны вешателя Маннергейма. Отступление Красной Армии прервало элементы гражданской войны в самом зародыше.

Если империалисты помогут финской буржуазии сохранить капиталистический режим, то гражданская война в Финляндии станет в ближайшем будущем невозможна. Но если, и это более вероятно, новые подразделения Красной Армии более удачно прорвутся внутрь страны, то мы безусловно увидим процесс гражданской войны попутно с вторжением.

Мы не можем предвидеть все военные эпизоды, приливы и отливы чисто тактического значения, но они не изменяют общую «стратегическую» тенденцию событий. В этой сфере, как и во всех остальных, оппозиция стоит за чисто конъюнктурную и поверхностную линию, вместо принципиальной.

(Незачем повторять, что гражданская война в Финляндии, равно как и в Польше, будет иметь ограниченный, полузадавленный характер, и что она может очень быстро перейти в гражданскую войну между финскими массами и московской бюрократией. Мы знаем это не хуже оппозиции, и мы открыто предупреждаем об этом массы. Но мы анализируем процесс в его развитии, и мы не смешиваем первую стадию со второй.)

С теплыми пожеланиями и приветом ко всем нашим друзьям,

Л. Троцкий

 

Открытое письмо тов. Бернаму.

На первой странице Троцкий написал: «После перевода прошу вернуть русскую рукопись». Печатается по копии, хранящейся в Архиве Троцкого в Гарвардском университете, папка MS Russ 13 Т-4821 (Houghton Library, Harvard University) — /И-R/

7 января 1940 г.

Дорогой товарищ!

Мне сообщают, что, по поводу моей статьи о мелко-буржуазной оппозиции, вы выразились в том смысле, что не намерены спорить со мной о диалектике, а будете спорить о «конкретных политических вопросах». «Я давно уже перестал заниматься религиозными вопросами», прибавили вы иронически. В свое время я уже слышал эту фразу от Макса Истмана.

Есть ли логика в отождествлении логики и религии?

Насколько я понимаю, ваши слова означают, что диалектика Маркса, Энгельса и Ленина относится к области религии. Каков смысл этого утверждения? Диалектика, напоминаю еще раз, есть логика развития. Как инструментальная мастерская на заводе служит для снабжения инструментом всех цехов, так и логика необходима для всех областей человеческого знания. Если вы не считаете логику вообще религиозным предрассудком (к сожалению, противоречивые писания оппозиции все больше наводят на эту грустную мысль), то какую именно логику вы признаете? Я знаю две системы логики, заслуживающие внимания: логику Аристотеля (формальную логику) и логику Гегеля (диалектику). Логика Аристотеля исходит из неизменных предметов и явлений. Научное мышление нашей эпохи изучает все явления в рождении, преобразовании и распаде. Думаете ли вы, что движение наук, включая дарвинизм, марксизм, современную химию и пр., не оказало никакого влияния на формы нашего мышления? Думаете ли вы, другими словами, что в мире, где все изменяется, силлогизм является единственно неизменным и вечным? Евангелие святого Иоанна начинается со слов: «вначале был Логос», т.е. вначале был Разум, или Слово (разум, выраженный в слове, т.е. силлогизм). У Иоанна силлогизм является одним из литературных псевдонимов бога. Если вы считаете, что силлогизм неизменен, т.е. не имеет ни происхождения, ни развития, значит он и для вас является продуктом божественного откровения. Если же вы признаете, что логические формы нашего мышления развиваются в процессе нашего приспособления к природе, то потрудитесь сказать, кто именно, после Аристотеля, изучил и описал дальнейшее движение логики. Пока вы этого не разъяснили, я позволяю себе утверждать, что отождествлять логику (диалектику) с религией значит обнаруживать полную неосведомленность и поверхностность в основных вопросах человеческого мышления.

Может ли революционер не бороться с религией?

Допустим, однако, что вы правы в вашем более, чем смелом суждении. Дело от этого не станет для вас лучше. Религия, как вы, надеюсь, согласитесь, отвлекает от действительного знания к мнимому, от борьбы за лучшую судьбу — к ложным надеждам на загробное воздаяние. Религия есть опиум народа. Кто не борется против религии, тот не достоин называться революционером. По какому же праву вы отказываетесь бороться против диалектики, раз вы считаете, что она есть разновидность религии?

Вы давно покончили, по вашим словам, с религиозными вопросами. Но ведь вы покончили только для себя.А кроме вас, существуют еще все остальные. Их довольно много. Мы, революционеры, никогда не «кончаем» с религиозными вопросами, ибо задача для нас состоит в том, чтобы освободить от влияния религии не только себя, но и массы. Если диалектика есть религия, как же можно отказываться от борьбы с опиумом внутри собственной партии?

Или может быть вы хотите сказать, что религия не имеет политического значения? Что можно быть религиозным человеком и в то же время последовательным коммунистом и революционным борцом? Вряд ли вы рискнете на такое утверждение. Разумеется, мы со всей осторожностью отнесемся к религиозным предрассудкам отсталого рабочего. Если он хочет бороться за нашу программу, мы его примем в партию; но в то же время наша партия будет настойчиво воспитывать его в духе материализма и атеизма. Если вы согласны с этим, как же вы можете отказываться от борьбы против «религии», разделяемой, насколько знаю, подавляющим большинством членов вашей собственной партии, которые интересуются теоретическими вопросами? Вы явно забыли об этой важнейшей стороне вопроса.

Среди образованных буржуа есть немало людей, которые лично порвали с религией, но свой атеизм держат исключительно для собственного употребления; они думают про себя, а нередко говорят и вслух, что народу полезно иметь свою религию. Неужели же вы стоите на этой точке зрения по отношению к вашей собственной партии? Неужели этим объясняется ваш отказ вступать с нами в объяснение по поводу философских основ марксизма? Тогда, под видом презрения к диалектике, у вас звучит нота презрения к партии.

Не возражайте, что я опираюсь на фразу, сказанную вами в частной беседе, и что публично вы не занимаетесь ниспровержением диалектического материализма. Это не верно. Крылатая фраза служит мне лишь для иллюстрации. По разным поводам вы, где представляется случай, заявляете о своем отрицательном отношении к той доктрине, которая составляет теоретическую основу нашей программы. Это всем в партии известно. В статье об «отступающих интеллигентах», написанной вами совместно с Шахтманом и напечатанной в теоретическом органе партии, категорически заявлено, что вы отвергаете диалектический материализм. Неужели же партия не имеет права знать, почему именно? Неужели же вы думаете, что в Четвертом Интернационале редактор теоретического органа может ограничиться голым заявлением: «я решительно отвергаю диалектический материализм», как если бы дело шло о папиросе: «благодарю вас, я не курю». Вопрос о правильной философской доктрине, т.е. о правильном методе мышления, имеет решающее значение для революционной партии, как хорошая инструментальная мастерская имеет решающее значение для производства. Защищать старое общество при помощи материальных и интеллектуальных методов, унаследованных от прошлого, еще возможно. Ниспровергнуть старое общество и построить новое совершенно немыслимо без предварительной критической проверки ходячих методов. Если партия заблуждается в самых основах своего мышления, ваша прямая обязанность указать ей правильный путь. Иначе ваше поведение будет неизбежно истолковано, как пренебрежительное отношение академика к пролетарской организации, которая-де все равно не способна воспринять действительно «научную» доктрину. А что может быть хуже этого?

Поучительные примеры.

Кто знаком с историей борьбы тенденций внутри рабочих партий, тот знает, что переход в лагерь оппортунизма и даже буржуазной реакции нередко начинался с отвержения диалектики. Мелко-буржуазные интеллигенты считают диалектику наиболее уязвимым местом марксизма, и в то же время спекулируют на том, что рабочим гораздо труднее проверить разногласия в философской области, чем в политической. Этот давно известный факт имеет силу доказательства от опыта. Нельзя так же скинуть со счетов другой, еще более важный факт, именно, что все великие и выдающиеся революционеры — прежде всего Маркс, Энгельс, Ленин, Люксембург, Франц Меринг — стояли на почве диалектического материализма. Неужели все они не способны были отличить науку от религии? Не слишком ли много высокомерия с вашей стороны, тов. Бернам?

Крайне поучителен пример Бернштейна, Каутского и Франца Меринга. Бернштейн категорически отрицал диалектику, как «схоластику» и «мистику». Каутский относился к вопросу о диалектике безразлично, вроде тов. Шахтмана. Меринг был неутомимым пропагандистом и защитником диалектического материализма. В течение десятилетий он следил за всеми новинками философии и литературы, неутомимо разоблачая реакционную сущность идеализма, нео-кантианства, утилитаризма, всех видов мистицизма и пр. Политическая судьба этих трех лиц достаточно известна. Бернштейн дожил свою жизнь, как тупой мелко-буржуазный демократ. Каутский из центриста превратился в вульгарного оппортуниста. Что касается Меринга, то он умер революционным коммунистом.

В России три очень видных академических марксиста: Струве, Булгаков и Бердяев, начали с отрицания философской доктрины марксизма, а кончили реакцией и православной церковью. В Соединенных Штатах Истман, Сидней Хук и их друзья борьбой против диалектики прикрыли свое превращение из попутчиков пролетариата в попутчиков буржуазии. Можно было бы привести десятки подобных примеров из жизни других стран.

Пример Плеханова, как бы являющийся исключением, на самом деле лишь подтверждает правило. Плеханов был замечательным пропагандистом диалектического материализма, но за всю свою жизнь не имел случая принять участия в реальной классовой борьбе. Его мышление было оторвано от действия. Революция 1905 г., а затем война, отбросив его в лагерь мелко-буржуазной демократии, заставили его фактически отказаться от диалектического материализма. Во время мировой войны Плеханов уже открыто выступал проповедником кантовского категорического императива в области международных отношений: «не делай другим того, чего не хочешь себе» и пр. Пример Плеханова показывает лишь, что диалектический материализм сам по себе еще не делает человека революционером.

Шахтман ссылается, с другой стороны, на то, что Либкнехт оставил после себя написанное в тюрьме произведение против диалектического материализма. В тюрьме приходят в голову разные мысли, которые нельзя проверить путем общения с другими людьми. Либкнехт, которого никто не считал теоретиком, в том числе и он сам, стал для мирового рабочего движения символом героизма. Если кто-либо из американских противников диалектики проявит, в случае войны, подобную же независимость от патриотизма и личную самоотверженность, мы отдадим ему должное, как революционеру. Но вопрос о диалектическом методе этим не разрешится.

К каким окончательным выводам пришел бы сам Либкнехт на воле, неизвестно. Во всяком случае прежде, чем печатать свою работу, он, несомненно, показал бы её более компетентным друзьям, именно Францу Мерингу и Розе Люксембург. Весьма вероятно, что, по их совету, он просто бросил бы рукопись в печь. Допустим, однако, что вопреки совету людей, далеко превосходивших его в области теории, он решил бы все же напечатать свою работу. Меринг, Люксембург, Ленин и другие, конечно, не предложили бы исключить его за это из партии; наоборот, решительно вступились бы за него, еслиб кто-либо сделал столь нелепое предложение. Но в то же время они не заключили бы с ним философского блока, а решительно отмежевались бы от его теоретических ошибок.

Совсем иначе, как видим, держит себя тов. Шахтман. «Смотрите, — говорит он на поучение молодежи. — Плеханов был выдающимся теоретиком диалектического материализма, а оказался оппортунистом; Либкнехт был замечательным революционером, а усомнился в диалектическом материализме». Этот довод, если он вообще имеет смысл, означает, что революционеру диалектический материализм просто не нужен. Искусственно выдернутыми примерами Либкнехта и Плеханова Шахтман подкрепляет и «углубляет» мысль своей прошлогодней статьи, именно, что политика не зависима от метода, так как метод отделен от политики счастливым даром непоследовательности. Ложно истолковав два «исключения», Шахтман пытается опрокинуть правило. Если так аргументирует «сторонник» марксизма, как же должен аргументировать противник? Ревизия марксизма переходит здесь в прямую ликвидацию его; более того: в ликвидацию всякой доктрины и всякого метода.

Что вы предлагаете взамен?

Диалектический материализм не есть, конечно, вечная и неизменная философия. Думать иначе, значило бы противоречить духу диалектики. Дальнейшее развитие научной мысли создаст, несомненно, более глубокую доктрину, в которую диалектический материализм войдет лишь, как строительный материал. Нет, однако, основания ждать, что эта философская революция будет произведена еще при загнивающем буржуазном режиме. Не говоря уже о том, что Марксы рождаются не каждый год и не каждое десятилетие, задача жизни и смерти пролетариата состоит сейчас не в том, чтобы по новому истолковать мир, а в том, чтобы перестроитьего от основания до вершины. Мы можем ждать в ближайшую эпоху великих революционеров действия, но вряд ли новых Марксов. Только на основах социалистической культуры человечество почувствует потребность пересмотреть идейное наследство прошлого и несомненно далеко опередит нас не только в области хозяйства, но и в области интеллектуального творчества. Режим бонапартистской бюрократии СССР преступен не только тем, что создает возрастающее неравенство во всех областях жизни, но и тем, что принижает интеллектуальную деятельность страны до уровня разнузданных болванов ГПУ.

Допустим, однако, что, вопреки нашему предположению, пролетариату посчастливится выдвинуть в нынешнюю эпоху войн и революций нового теоретика, или новую плеяду теоретиков, которые превзойдут марксизм и, в частности, поднимут логику над материалистической диалектикой. Разумеется, все передовые рабочие будут учиться у новых учителей, а старики будут заново переучиваться. Но ведь пока-что это — музыка будущего. Или я ошибаюсь? Может быть вы укажете мне те произведения, которые должны заменить пролетариату систему диалектического материализма? Если бы они у вас были под руками, вы, разумеется, не отказались бы вести борьбу против опиума диалектики. Но их нет. Пытаясь дискредитировать философию марксизма, вы ничего не предлагаете взамен.

Представьте себе молодого врача-дилетанта, который начинает разъяснять вооруженному ланцетом хирургу, что нынешняя анатомия, неврология и пр. никуда не годятся, что в них много неясного и незаконченного, что только «консервативные бюрократы» могут на основе этих мнимых наук пускать в ход ланцет и т.д. Думаю, что хирург пригласит безответственного коллегу покинуть операционный зал. Мы тоже, тов. Бернам, не поддадимся дешевым издевательствам над философией научного социализма. Наоборот, сейчас, когда ходом фракционной борьбы вопрос поставлен ребром, мы скажем обращаясь ко всем членам партии, особенно к молодежи: Остерегайтесь проникновения буржуазного скептицизма в ваши ряды. Помните, что социализм не нашел до сих пор более высокого научного выражения, чем марксизм. Помните, что методом научного социализма является диалектический материализм. Возьмитесь серьезно за книжки! Изучайте Маркса, Энгельса, Франца Меринга, Плеханова, Ленина. Это во сто раз важнее для вас, чем изучать тенденциозные, бесплодные и немножко смешные трактаты о консерватизме Кэннона. Пусть нынешняя дискуссия вызовет хотя бы тот положительный результат, что молодежь постарается заложить в своих головах серьезный теоретический фундамент для революционной борьбы!

Мнимый политический «реализм».

Дело, однако, у вас не ограничивается диалектикой. Слова вашей резолюции о том, что вы теперь не ставите на разрешение партии вопрос о природе Советского государства, означают на самом деле, что вы ставите этот вопрос, если не юридически, то теоретически и политически. Не понимать этого могут только младенцы. Та же фраза имеет и другой смысл, гораздо более одиозный и опасный. Она означает, что вы отделяете политику от марксистской социологии. Между тем, в этом для нас существо дела. Если можно давать правильное определение государства, не пользуясь методом диалектического материализма; если можно правильно определять политику, не давая классового анализа государства, то спрашивается: к чему вообще марксизм?

Расходясь между собой насчет классовой природы Советского государства, вожди оппозиции сходятся на том, что внешнюю политику Кремля надо называть «империалистической», и что СССР не надо поддерживать «безусловно». Замечательно содержательная платформа! На тот случай, что враждебная «клика» поставит на съезде вопрос о природе Советского государства ребром (какое преступление!), вы заранее согласились… не соглашаться между собою, т.е. голосовать по разному. В британском «национальном» правительстве был такой прецедент, когда министры «согласились не соглашаться», т.е. голосовать по разному. У министров его величества было, однако, то преимущество, что они хорошо знали природу своего государства и могли себе позволить роскошь разногласия по второстепенным вопросам. У вождей оппозиции дело обстоит хуже. Они позволяют себе роскошь расходиться по основному вопросу, чтобы проявлять солидарность по второстепенным. Если это марксизм и принципиальная политика, то я не знаю, что такое беспринципное комбинаторство.

Вам, видимо, кажется, что, отвергая дискуссии о диалектическом материализме и о классовой природе Советского государства, во имя «конкретных» вопросов, вы действуете, как реалистический политик. Этот самообман вытекает из вашего недостаточного знакомства с историей борьбы фракций в рабочем движении за последнее полустолетие. Во всех без исключения принципиальных конфликтах марксисты неизменно стремились повернуть партию лицом к основным проблемам доктрины и программы, считая, что только при этом условии «конкретный» вопрос найдет свое законное место и законные пропорции. Наоборот, оппортунисты разных оттенков, особенно те из них, которые успели потерпеть несколько поражений в области принципиальной дискуссии, неизменно противопоставляли классовому марксистскому анализу «конкретные» конъюнктурные оценки, которые они, как водится, формулировали под давлением буржуазной демократии. Это распределение ролей проходит через десятилетия фракционной борьбы. Оппозиция, уверяю вас, не выдумала ничего нового. Она продолжает традицию ревизионизма в теории, оппортунизма — в политике.

В конце прошлого столетия ревизионистские попытки Бернштейна, подпавшего в Англии под влияние англо-саксонского эмпиризма и утилитаризма — самой жалкой из всех философий! — были беспощадно отбиты. После этого немецкие оппортунисты сразу почувствовали отвращение к философии и социологии. На съездах и в печати они не уставали возмущаться марксистскими «педантами», которые заменяют «конкретные политические вопросы» общими принципиальными рассуждениями. Перечитайте протоколы германской социал-демократии конца прошлого и начала нынешнего столетия, — и вы сами поразитесь, до какой степени мертвые держат, по французскому выражению, в своих объятиях живых!

Вам не безызвестно, какую огромную роль сыграла «Искра» в развитии русского марксизма. Она начала с борьбы против так называемого «экономизма» в рабочем движении и против народничества (партия эсеров). Главное возражение «экономистов» состояло в том, что «Искра» витает в области теории, тогда как они, «экономисты», хотят руководить конкретным рабочим движением. Главный довод социалистов-революционеров был таков: «Искра» хочет создать школу диалектического материализма, тогда как мы хотим низвергнуть царское самодержавие. Надо сказать, что народники-террористы очень серьезно относились к своим словам: с бомбой в руках они жертвовали собственной жизнью. Мы возражали им: «бомба в известных случаях прекрасная вещь, но прежде всего надо достигнуть ясности в собственной голове». Исторический опыт показал, что величайшей в истории революцией руководила не та партия, которая начала с бомб, а та, которая начала с диалектического материализма.

Когда большевики и меньшевики входили еще в одну партию, перед каждым съездом и на самом съезде неизменно велась ожесточенная борьба по поводу порядка дня. Ленин предлагал начать с таких вопросов, как выяснение природы царской монархии, определение классового характера революции, оценка переживаемого этапа революции и пр. Мартов и Дан, вожди меньшевиков, неизменно возражали: мы не социологический клуб, а политическая партия; нам необходимо сговориться не о классовой природе царской монархии, а о «конкретных политических задачах». Я цитирую по памяти, но не рискую ошибиться, так как эти споры повторялись из года в год и получили стереотипный характер. Прибавлю, что за мной лично есть по этой части немало грехов. Но с того времени я кое-чему научился.

Любителям «конкретных политических вопросов» Ленин неизменно разъяснял, что наша политика имеет не конъюнктурный, а принципиальный характер; что тактика подчинена стратегии; что главное значение всякой политической кампании состоит для нас в том, чтобы подвести рабочих от частных вопросов к общим, т.е. воспитать их в понимании природы современного общества и характера его основных сил. Меньшевикам всегда нужно было замазать принципиальные разногласия в своей неустойчивой среде путем умолчаний, тогда как Ленин, наоборот, ставил принципиальные вопросы ребром. Нынешняя аргументация оппозиции против философии и социологии, в пользу «конкретных политических вопросов», есть запоздалое повторение аргументов Дана. Ни одного нового слова! Как жалко, что Шахтман уважает марксистскую принципиальность только тогда, когда она созревает для архивов.

Особенно неловко и неуместно аппеляция от марксистской теории к «конкретным политическим вопросам» звучит в ваших устах, тов. Бернам, ибо не я, а вы подняли вопрос о характере СССР и тем самым вынудили меня поставить вопрос о методе, при помощи которого определяется классовый характер государства. Правда, вы взяли вашу резолюцию обратно. Но этот фракционный маневр лишен какого бы то ни было объективного значения. Вы делаете ваши политические выводы из вашей социологической предпосылки, хотя вы временно и спрятали её в ваш портфель. Шахтман делает те же политические выводы из отсутствия социологической предпосылки: он приспособляется к вам. Эберн пытается одинаково использовать и спрятанную предпосылку и отсутствие предпосылки для своих «организационных» комбинаций. Таково реальное, а не дипломатическое положение в лагере оппозиции. Вы выступаете, как антимарксист; Шахтман и Эберн — как платоническиемарксисты. Что хуже, решить не легко.

Диалектика нынешней дискуссии.

Естественно, перед лицом дипломатического фронта противников, со спрятанными предпосылками и без предпосылок, мы, «консерваторы», отвечаем: плодотворный спор о «конкретных вопросах» возможен только в том случае, если вы ясно скажете, из каких классовых предпосылок вы исходите. Мы не обязаны ограничиваться теми темами спора, которые вы искусственно избрали. Если кто-нибудь предлагает мне обсудить с ним «конкретные» вопросы: о вторжении советского флота в Швейцарию или о размерах хвоста у бронкской ведьмы, то я имею право поставить предварительные вопросы: имеется ли у Швейцарии морское побережье и существуют ли ведьмы вообще?

Всякая серьезная дискуссия развертывается от частного, даже случайного — к общему и основному. Если поводы и непосредственные мотивы дискуссии представляют интерес, то чаще всего — лишь симптоматический. Реальное политическое значение имеют те принципиальные проблемы, которые дискуссия поднимает в своем развитии. Некоторым интеллигентам, желавшим обличить «бюрократический консерватизм» и похвалиться своей «динамичностью», кажется, что вопросы о диалектике, марксизме, природе государства, централизме подняты «искусственно», и что дискуссия приняла «ложное» направление. Дело однако, в том, что дискуссия имеет свою объективную логику, которая совсем не совпадает с субъективной логикой отдельных лиц и группировок. Диалектический характер дискуссии вытекает из того, что её объективный ход определяется живым столкновением противоположных тенденций, а не предвзятым логическим планом. Материалистическая основа дискуссии состоит в том, что в ней преломляются давления разных классов. Таким образом, нынешняя дискуссия в Социалистической Рабочей партии, как и исторический процесс в целом, развивается — с вашего позволения, т. Бернам, или без него, — по законам диалектического материализма. Спрятаться от этих законов нельзя.

«Наука» — против марксизма и «эксперименты» — против программы.

Обвиняя противную сторону в «бюрократическом консерватизме» (голая психологическая абстракция, поскольку под этим «консерватизмом» не показаны определенные социальные интересы), вы требуете в вашем документе заменить консервативную политику «критической и экспериментальной политикой — словом, научной политикой» (стр. 32). Эта, на первый взгляд, невинная и бессодержательная, при всей своей напыщенности, фраза, заключает в себе целое откровение. Вы не говорите о марксистской политике. Вы не говорите о пролетарской политике. Вы говорите об «экспериментальной», «критической» «научной» политике. Откуда эта претенциозная и сознательно неопределенная терминология, столь необычная в наших рядах? Я вам скажу. Она представляет результат вашего приспособления, т. Бернам, к буржуазному общественному мнению и приспособления Шахтмана и Эберна к вашему приспособлению. Марксизм в широких кругах буржуазной интеллигенции вышел из моды. Притом, говоря о марксизме, можно быть принятым, упаси боже, за диалектического материалиста. Лучше избегать этого скомпрометированного слова. Чем заменить его? Конечно «наукой», даже «Наукой» с прописной буквы, а наука, как известно, основана на «критике» и «экспериментах». Это звучит солидно, без узости, без сектанства, по профессорски. С этой формулой можно выступить в любом демократическом салоне.

Перечитайте, пожалуйста, еще раз вашу собственную фразу: «на место консервативной политики, мы должны поставить смелую, гибкую, критическую и экспериментальную политику — словом, научную политику». Лучше нельзя сказать! Но это как раз та формула, которую все мелко-буржуазные эмпирики, ревизионисты и, не в последнем счете, политические авантюристы противопоставляют «узкому», «ограниченному», «догматическому» и «консервативному» марксизму.

Бюффон сказал когда-то, что стиль — это человек. Политическая терминология не только человек, но и партия. Терминология есть один из элементов классовой борьбы. Не понимать этого могут только безжизненные педанты. В ваших документах вы тщательно вытравляете — именно вы, т. Бернам, — не только такие термины, как диалектика и материализм, но и марксизм. Вы выше этого. Вы человек «критической» и «экспериментальной» науки. По той же самой причине, вы избрали ярлык «империализма» для внешней политики Кремля. Это нововведение служит вам для того, чтобы отмежеваться от слишком стеснительной терминологии Четвертого Интернационала, создав менее «сектанские», менее «религиозные», более свободные формулы, общие вам — счастливая случайность! — с буржуазной демократией.

Вы хотите экспериментировать? Позвольте вам, однако, напомнить, что рабочее движение имеет долгую историю, в которой нет недостатка в опыте и, если угодно, в экспериментах. Этот дорого оплаченный опыт кристаллизовался в виде определенной доктрины, того самого марксизма, имя которого вы тщательно избегаете. Прежде чем дать вам право на эксперименты, партия имеет право спросить: каким методом вы будете пользоваться? Форд вряд ли позволит экспериментировать у себя на заводе человеку, который не усвоил необходимых выводов из предшествующего развития промышленности и бесконечного ряда уже проделанных экспериментов. К тому же, экспериментальные лаборатории на заводах тщательно отделены от массового производства. Неизмеримо менее допустимы знахарские эксперименты в области рабочего движения, хотя бы и под знаменем анонимной «науки». Для нас наукой рабочего движения является марксизм. Социальную науку без имени, Науку с большой буквы, мы предоставляем в полное распоряжение Истмана и ему подобных.

Я знаю, что вы спорите с Истманом, и в некоторых вопросах, спорите прекрасно. Но вы спорите с ним, как с представителем вашего круга, а не как с агентом классового врага. Вы это ярко обнаружили в вашей с Шахтманом статье, закончив её неожиданным приглашением по адресу Истмана, Хука, Лайонса и других выступить с изложением их позиции на страницах «New International». Вы не побоялись даже того, что они могут поставить вопрос о диалектике и тем выбить вас из позиции дипломатического молчания.

20 января прошлого года, следовательно задолго до дискуссии, я настаивал в письме к тов. Шахтману на необходимости внимательно следить за внутренними процессами в сталинской партии. «Это в тысячу раз важнее, — писал я — чем приглашать Истмана, Лайонса и других представлять свои индивидуальные испарения. Я немножко удивился, почему вы дали место последней ничтожной и наглой статье Истмана. В его распоряжении имеются: Harper’s Magazine, Modern Monthly, Common Sense и пр. Но я совершенно поражен тем, что вы лично, приглашаете этих господ пачкать не столь многочисленные страницы «New International». Увековечение этой полемики может интересовать некоторых мелкобуржуазных интеллигентов, но не революционные элементы. Мое глубокое убеждение, что известная реорганизация «New International» и «Socialist Appeal» необходима: подальше от Истмана, Лайонса и т.д.; поближе к рабочим и, в этом смысле, к сталинской партии».

Как всегда в таких случаях, Шахтман ответил невнимательно и небрежно. Практически вопрос разрешился тем, что приглашенные вами враги марксизма отказались принять приглашение. Эпизод заслуживает, однако, пристального внимания. С одной стороны вы, т. Бернам, при поддержке Шахтмана, приглашаете буржуазных демократов для дружеских объяснений на страницах партийного органа. С другой стороны, вы, при поддержке того же Шахтмана, отказываетесь вступать со мною в спор по поводу диалектики и классовой природы Советского государства. Не значит ли это, что вы, вместе с вашим союзником Шахтманом, слегка повернулись лицом к буржуазным полупротивникам и спиной — к своей собственной партии?

Эберн давно уже склоняется к той мысли, что марксизм — очень почтенная доктрина, но что хорошая оппозиционная комбинация есть более реальная вещь. Тем временем Шахтман скользит и скользит вниз, утешая себя шутками. Полагаю, однако, что сердце у него щемит. Когда Шахтман докатится до известной точки, он, надеюсь, встряхнется и начнет подниматься вверх. Пожелаем, чтоб его «экспериментальная» фракционная политика послужила, по крайней мере, на пользу «Науке».

«Бессознательный диалектик».

Воспользовавшись моим замечанием о Дарвине, Шахтман сказал про вас, как мне пишут, что вы являетесь «бессознательным диалектиком». В этом двусмысленном комплименте есть доля истины. Всякий человек является в той или другой степени диалектиком, в большинстве случаев — бессознательным. Каждая хозяйка знает, что некоторое количество соли придает супу приятный вкус, а новая горсть делает суп несъедобным. Неграмотная крестьянка руководствуется, следовательно, в отношении супа гегелевским законом о переходе количества в качество. Таких примеров из жизненной практики можно привести несчетное число. Даже животные делают свои практические заключения не только на основе аристотелевского силлогизма, но и на основе гегелевской диалектики. Так, лисица знает, что четвероногие и пернатые питательны и вкусны. При виде зайца, кролика, курицы лисица рассуждает: данное существо принадлежит к тому типу, который вкусен и питателен и — пускается в погоню за жертвой. Здесь перед нами полный силлогизм, хотя лисица, надо думать, не читала Аристотеля. Однако, когда та же лисица встречает впервые животное, которое превосходит её размерами, например, волка, она быстро соображает, что количество переходит в качество, и пускается наутек. Ясно: ногам лисицы свойственны гегелевские тенденции, хотя и не вполне сознательные. Все это показывает, к слову сказать, что приемы нашего мышления, как формально-логические, так и диалектические, являются не произвольными конструкциями нашего интеллекта, а выражают реальные взаимоотношения самой природы. В этом смысле космос насквозь проникнут «бессознательной» диалектикой. Но природа на этом не остановилась. Она потратила немало усилий на то, чтобы свои внутренние взаимоотношения перевести на язык сознания лисицы и человека, затем дала возможность человеку обобщить эти формы сознания и превратить их в логические (диалектические) категории, создав тем самым возможность более глубокого проникновения в окружающий нас мир.

До сих пор наиболее совершенное выражение законам диалектики, господствующим в природе и обществе, дали Гегель и Маркс. Несмотря на то, что Дарвин не интересовался проверкой своих логических методов, его гениальный эмпиризм поднялся в области естествознания до величайших диалектических обобщений. В этом смысле Дарвин, как я сказал в прошлой статье, был «бессознательным диалектиком». Однако, Дарвина мы ценим не за то, что он не сумел подняться до диалектики, а за то, что он, несмотря на свою философскую отсталость, объяснил нам происхождение видов. Энгельс, кстати сказать, возмущался ограниченным эмпиризмом дарвиновского метода, хотя он, как и Маркс, сразу понял величие теории естественного отбора. Зато Дарвин, увы, до конца жизни не понял значение социологии Маркса. Если бы Дарвин выступил против диалектики или материализма в печати, Маркс и Энгельс обрушились бы на него с двойной силой, чтоб не позволить ему прикрывать своим авторитетом идеологическую реакцию.

В адвокатском заявлении Шахтмана насчет того, что вы являетесь «бессознательным диалектиком», ударение надо поставить на слове «бессознательный». Цель Шахтмана (тоже, отчасти, бессознательная) состоит в том, чтобы защитить блок с вами путем принижения диалектического материализма. По существу дела, Шахтман говорит: разница между «сознательным» и «бессознательным» диалектиком не так уж важна, чтобы из-за этого стоило поднимать борьбу. Так, Шахтман стремится дискредитировать марксистский метод.

Беда, однако, этим не ограничивается. Бессознательных или полубессознательных диалектиков на свете очень много. Некоторые из них прекрасно применяют материалистическую диалектику в политике, хотя никогда не занимались вопросами метода. Нападать на таких товарищей было бы действительно педантским тупоумием. Совсем иначе обстоит дело с вами, т. Бернам. Вы состоите редактором теоретического органа, задачей которого является воспитание партии в духе марксистского метода. Между тем вы являетесь сознательным противником диалектики, а вовсе не бессознательным диалектиком. Если бы вы даже с успехом применяли диалектику в политических вопросах, как уверяет Шахтман, т.е. обладали бы диалектическим «инстинктом», мы все равно вынуждены были бы открыть против вас борьбу, потому что ваш диалектический инстинкт, как индивидуальное качество, нельзя привить другим, а сознательный диалектический метод можно, в той или другой степени, сделать достоянием всей партии.

Диалектика и Дайес.

Если у вас даже есть диалектический инстинкт — я не берусь об этом судить, — то он изрядно придавлен академической рутиной и интеллигентским высокомерием. То, что мы называем классовым инстинктом рабочего, сравнительно легко принимает форму диалектического подхода к вопросам. О таком классовом инстинкте у буржуазного интеллигента не может быть и речи. Только путем сознательного преодоления своей мелко-буржуазности оторванный от пролетариата интеллигент может подняться до марксистской политики. К сожалению Шахтман и Эберн делают все, чтоб перегородить вам этот путь. Своей поддержкой они оказывают вам очень плохую услугу, т. Бернам!

При содействии вашего блока, который можно назвать «Лигой фракционного ожесточения», вы делаете одну ошибку за другой: в философии, в социологии, в политике, в организационной области. Ошибки ваши не случайны. Вы берете каждый вопрос изолированно, вне его связи с другими вопросами, вне его связи с социальными факторами и независимо от международного опыта. Вам не хватает диалектического метода. Несмотря на ваше образование, вы выступаете в политике, как знахарь.

В вопросе о комиссии Дайеса ваше знахарство проявилось не менее ярко, чем в вопросе о Финляндии. В ответ на мои доводы в пользу необходимости использовать этот парламентский орган, вы ответили, что вопрос решают не принципиальные соображения, а какие-то особые вам одному известные обстоятельства, от определения которых вы, однако, воздержались. Я вам скажу, каковы эти обстоятельства: ваша идеологическая зависимость от буржуазного общественного мнения. Хотя буржуазная демократия, в лице всех своих секторов, несет полную ответственность за капиталистический режим, включая и комиссию Дайеса, она, в интересах того же капитализма, вынуждена стыдливо отводить глаза от слишком откровенных органов режима. Простое разделение труда! Старый обман, который, однако, продолжает оказывать свое действие! Что касается рабочих, на которых вы неопределенно ссылаетесь, то одна часть из них, и очень значительная, находится, как и вы, под влиянием буржуазной демократии. Зато средний рабочий, не зараженный предрассудками рабочей аристократии, будет с радостью приветствовать каждое смелое революционное слово перед лицом классового врага. И чем реакционнее учреждение, в котором происходит схватка, тем полнее будет удовлетворение рабочего. Это доказано всем историческим опытом. Сам Дайес, своевременно испугавшийся и отскочивший назад, показал, насколько ложна была ваша позиция. Всегда лучше заставить отступить врага, чем самому спрятаться без боя!

Но здесь я вижу негодующую фигуру Шахтмана, который пытается остановить меня жестом протеста: «оппозиция не ответственна за взгляд Бернама на комиссию Дайеса, вопрос этот не имел фракционного характера» и пр. Все это я знаю. Не хватало бы, в самом деле, чтобы вся оппозиция высказалась за совершенно бессмысленную в данном случае тактику бойкота. Достаточно и того, что в духе бойкота высказался тот из лидеров оппозиции, который имеет свои мнения и открыто высказывает их. Если вы вышли из того возраста когда спорят о «религии», то, признаюсь, я считал, что весь Четвертый Интернационал вышел из того возраста, когда абсентеизм считается самой революционной из всех политик. Помимо отсутствия метода, вы обнаружили в данном случае явный недостаток политического чутья. Революционер не нуждался бы в данной обстановке в долгих рассуждениях, чтобы сделать прыжок через открытую врагом дверь и использовать ситуацию до конца. Для тех членов оппозиции, которые вместе с вами высказались против участия в комиссии Дайеса, — а их число не так мало, — следовало бы, по-моему, создать особые подготовительные курсы, чтобы разъяснить им элементарные истины революционной тактики, которая не имеет ничего общего с мнимо-радикальным абсентеизмом интеллигентских кружков.

«Конкретные политические вопросы».

Слабее всего оппозиция как раз в той области, где она воображает себя особенно сильной: в области злободневной революционной политики. Это относится прежде всего к вам, т. Бернам. Беспомощность перед большими событиями проявилась у вас, как и у всей оппозиции, особенно ярко в вопросах о Польше, Прибалтике и Финляндии. Шахтман нашел сперва камень мудреца: устроить в оккупированной Польше одновременное восстание против Гитлера и Сталина. Решение было великолепно, жаль только, что Шахтман лишен был возможности заняться его практическим выполнением. Передовые рабочие в Восточной Польше имели право сказать: «из Бронкса, может быть, очень удобно устраивать одновременное восстание против Гитлера и Сталина в оккупированной войсками стране; здесь, на месте, это труднее; мы хотели бы, чтобы Бернам и Шахтман ответили нам на «конкретный политический вопрос»: что нам делать до будущего восстания?» Тем временем советское командование призывало крестьян и рабочих захватывать землю и заводы. В жизни оккупированной страны этот призыв, поддержанный силою оружия, имел огромное значение. Московские газеты были переполнены сообщениями о беспредельном «энтузиазме» рабочих и крестьянской бедноты. К этим сообщениям можно и должно подходить с законным недоверием: во вранье недостатка не было. Но нельзя все же закрывать глаза на факты: призыв расправляться с помещиками и изгонять капиталистов не мог не породить подъем духа в загнанном, придавленном украинском и белорусском крестьянине и рабочем, которые в польском помещике видели двойного врага.

Парижский орган меньшевиков, который солидарен с буржуазной демократией Франции, а не с Четвертым Интернационалом, прямо говорит, что продвижение Красной армии сопровождалось волной революционного подъема, отголоски которого проникли даже в крестьянские массы Румынии. Показаниям этого органа придают особый вес тесные связи меньшевиков с бежавшими из Польши вождями еврейского Бунда, Польской Социалистической партии и других враждебных Кремлю организаций. Мы были, поэтому, совершенно правы, когда говорили большевику в Восточной Польше: «вместе с рабочими и крестьянами, впереди их, веди борьбу против помещиков и капиталистов; не отрывайся от масс, несмотря на все их иллюзии, как русские революционеры умели не отрываться от масс, еще не освободившихся от надежд на царя (Кровавое воскресенье 22 января 1905 г.); просвещай массы в процессе борьбы, предупреждай их против наивных надежд на Москву, но не отрывайся от них, сражайся в их лагере, старайся расширить и углубить их борьбу, придать ей, как можно большую самостоятельность; только так ты подготовишь будущее восстание против Сталина». Ход событий в Польше полностью подтвердил эту директиву, которая являлась продолжением и развитием всей нашей предшествующей политики, в частности, в Испании.

Так как между положением в Финляндии и в Польше нет принципиальной разницы, то у нас не может быть основания менять директиву. Однако, оппозиция, не понявшая смысла событий в Польше, пытается теперь ухватиться за Финляндию, как за новый якорь спасения. «Где в Финляндии гражданская война? Троцкий говорил о гражданской войне. Ничего подобного мы не слышали», и пр. Вопрос о Финляндии оказывается для оппозиции принципиально отличным от вопроса о Западной Украине и Белоруссии. Каждый вопрос рассматривается изолированно, вне связи с общим ходом развития. Опровергаемая ходом событий оппозиция каждый раз ищет опоры в каких-либо случайных, второстепенных, временных и конъюнктурных обстоятельствах.

Означают ли крики об отсутствии гражданской войны в Финляндии, что оппозиция приняла бы нашу политику, если бы в Финляндии действительно развернулась гражданская война? Да или нет? Если да, то этим самым оппозиция осуждает свою политику в отношении Польши, ибо там она, несмотря на гражданскую войну, ограничивалась отказом от участия в событиях, в ожидании одновременного восстания против Сталина и Гитлера. Ясно, т. Бернам, что вы и ваши союзники не продумали этого вопроса до конца.

Как обстоит, однако, дело с моим утверждением насчет гражданской войны в Финляндии? В момент открытия военных действий можно было предполагать, что Москва хочет, при помощи «маленькой» карательной экспедиции, добиться смены правительства в Гельсингфорсе и установить с Финляндией те же отношения, что и с другими Прибалтийскими странами. Назначение правительства Куусинена в Териоках показало, однако, что планы и цели Москвы другие. Появились сообщения о создании финской «Красной армии». Разумеется дело могло идти только о небольших формированиях, насаждаемых сверху. Появилась программа Куусинена. Появились первые телеграммы о разделе крупных земельных владений между бедными крестьянами. В совокупности своей эти сообщения свидетельствовали о приступе Москвы к организации гражданской войны. Разумеется, это гражданская война особого типа. Она не возникает самопроизвольно из народных глубин. Она не ведется под руководством финской революционной партии, опирающейся на массы. Она вносится извне на штыках. Она контролируется бюрократией Москвы. Все это мы знаем, и об этом мы писали, когда речь шла о Польше. Но тем не менее дело идет именно о гражданской войне, об апелляции к низам, к бедноте, о призыве их экспроприировать богачей, изгонять их, арестовывать и пр. Я не знаю для этих действий другого имени, как гражданская война.

«Но ведь гражданская война в Финляндии не развернулась, — возражают вожди оппозиции, — значит ваши расчеты не оправдались». При поражении и отступлении Красной армии, отвечаем мы, гражданская война в Финляндии, под штыками Маннергейма, не могла, разумеется, получить развития. Этот факт есть аргумент не против меня, а против Шахтмана, ибо показывает, что в первый период войны, когда дисциплина армий еще крепка, организовывать восстание, да еще на два фронта, гораздо легче из Бронкса, чем из Териок.

Поражения первых отрядов Красной армии мы не предвидели; мы не могли предвидеть, какая степень безголовости и деморализации царит в Кремле и на верхах обезглавленной Кремлем армии. Но, все-таки, дело идет пока лишь о военном эпизоде, который не может определять нашу политическую линию. Еслиб Москва, после первого неудачного опыта, вообще отказалась от дальнейшего наступления на Финляндию, то и самый вопрос, который сегодня застилает от глаз оппозиции всю мировую обстановку, был бы снят с порядка дня. Но вряд ли на это есть надежда. Если бы, с другой стороны, Англия, Франция и Соединенные Штаты, опираясь на Скандинавию, помогли Финляндии военной силой, то финляндский вопрос растворился бы в войне между СССР и империалистскими странами. В этом случае, надо полагать, даже большинство оппозиционеров вспомнило бы о программе Четвертого Интернационала.

Однако, оппозицию сейчас интересуют не эти два варианта: прекращение наступления со стороны СССР или начало войны между СССР и империалистскими демократиями. Оппозицию интересует изолированный вопрос о вторжении СССР в Финляндию. Из этого и будем исходить. Если второе наступление, как надо полагать, будет лучше подготовлено и проведено, то продвижение Красной армии вглубь страны снова поставит вопросы гражданской войны в порядок дня, притом более широко, чем во время первой, позорно провалившейся попытки. Наша директива, следовательно, сохраняет полную силу, пока в порядке дня остается самый вопрос.

Что предложит, однако, оппозиция в случае успешного вторжения Красной армии в Финляндию и развития гражданской войны в этой стране? Об этом оппозиция, видимо, совершенно не думает, ибо она живет изо дня в день, от случая к случаю, цепляется за эпизоды, за отдельные фразы из передовой статьи, питается симпатиями и антипатиями, создавая себе, таким образом, суррогат платформы. Слабость эмпириков и импрессионистов всегда особенно наглядно проявляется при подходе к «конкретным политическим вопросам».

Теоретическая растерянность и политический абсентеизм.

Во всех шатаниях и метаниях оппозиции, как они ни противоречивы, есть две общие черты, которые проходят от высот теории к самым мелким эпизодам политики. Первая общая черта — отсутствие цельной концепции. Оппозиционные лидеры отрывают социологию от диалектического материализма. Они отрывают политику от социологии. В области политики они отрывают наши задачи в Польше от нашего опыта в Испании; наши задачи по отношению к Финляндии — от нашей позиции по отношению к Польше. История превращается в ряд исключительных случаев, политика — в ряд импровизаций. Мы имеем в полном смысле распад марксизма, распад теоретического мышления, распад политики на основные элементы. Эмпиризм и его молочный брат, импрессионизм, господствуют по всей линии. Вот почему идеологическое руководство принадлежит вам, т. Бернам, как противнику диалектики, как эмпирику, который не стесняется своего эмпиризма.

В шатаниях и метаниях оппозиции есть другая общая черта, тесно связанная с первой, именно, тенденция к воздержанию от активности, к самоустранению, к абсентеизму, разумеется, под прикрытием архи-радикальных фраз. Вы — за низвержение Гитлера и Сталина в Польше, Сталина и Маннергейма — в Финляндии. А до этого вы одинаково отвергаете обе стороны, другими словами, выводите себя из борьбы, в том числе и из гражданской войны. Ссылка на отсутствие гражданской войны в Финляндии есть только случайный, переходный аргумент. Если гражданская война развернется, оппозиция постарается её не заметить, как она пыталась её не заметить в Польше, или заявит, что, так как политика московской бюрократии имеет «империалистский» характер, то «мы» в этом грязном деле участия не принимаем. Гоняясь на словах за «конкретными» политическими задачами, оппозиция фактически ставит себя вне исторического процесса. Ваша позиция, т. Бернам, в отношении комиссии Дайеса заслуживает внимания именно потому, что она есть яркое выражение все той же тенденции растерянного абсентеизма. Ваш руководящий принцип все тот же: «благодарю Вас, я не курю».

Впасть в растерянность может, конечно, всякий человек, всякая партия, даже всякий класс. Но для мелкой буржуазии растерянность, особенно перед лицом больших событий, является неизбежным и, так сказать, органическим состоянием. Интеллигенция стремится свое состояние растерянности перевести на язык «науки». Противоречивая платформа оппозиции отражает мелко-буржуазную растерянность в переводе на высокомерный язык интеллигенции. Пролетарского тут нет ничего.

Мелкая буржуазия и централизм.

В области организационной ваши взгляды так же схематичны, эмпиричны, нереволюционны, как и в области теории и политики. Как Стольберг ищет с фонарем идеальную революцию, которая не сопровождалась бы никакими эксцессами и заключала бы в себе гарантию против термидора и контр-революции, так вы ищете идеальную партийную демократию, которая обеспечивала бы всегда и всем возможность говорить и делать все, что им приходит в голову, и страховала бы партию от бюрократического вырождения. Вы упускаете из виду мелочь, именно, что партия — не арена для утверждения свободных индивидуальностей, а инструмент пролетарской революции; что только победоносная революция способна предотвратить вырождение не только партии, но и самого пролетариата, и современной цивилизации в целом. Вы не видите того, что наша американская секция больна не избытком централизма, — об этом смешно и говорить, — а чудовищными злоупотреблениями и извращениями демократии со стороны мелко-буржуазных элементов. В этом — корень нынешнего кризиса.

Рабочий проводит день на заводе. Для партии у него остается сравнительно мало часов. На собрании он хочет узнать самое главное: правильную оценку положения и политический вывод. Он ценит тех вождей, которые делают это в наиболее ясной и отчетливой форме и идут в ногу с событиями. Мелко-буржуазные, особенно деклассированные элементы, оторванные от пролетариата, вращаются в пестрой и замкнутой среде. Для политики или её суррогата у них много времени. Они судачат, передают всякого рода мелочи и сплетни о том, что происходит на «верхах» партии. Они всегда находят себе вождя, который посвящает их во все «тайны». Дискуссия — это их стихия. Им никакой демократии недостаточно. Они ищут для своих словопрений четвертого измерения. Они нервничают, вертятся в заколдованном кругу и утоляют жажду соленой водой. Хотите знать, в чем организационная программа оппозиции? В поисках четвертого измерения партийной демократии. Практически, это значит похоронить политику под дискуссией, и централизм — под анархией интеллигентских кружков. Когда несколько тысяч рабочих вступят в партию, они сурово призовут мелко-буржуазных анархистов к порядку. Чем скорее это произойдет, тем лучше!

Выводы.

Почему я обращаюсь к вам, а не к другим вождям оппозиции? Потому что вы являетесь идеологическим вождем блока. Фракция т. Эберна, лишенная программы и знамени, нуждается в прикрытии. Одно время прикрытием явился Шахтман, затем Мости со Спектором, теперь вы. Шахтман приспособляется к вам. Вашу идеологию я считаю выражением буржуазного влияния на пролетариат.

Некоторым товарищам тон настоящего письма покажется, может быть, слишком резким. Между тем, признаюсь, я сдерживал себя изо всех сил. Дело ведь идет не больше и не меньше, как о попытке отвергнуть, опрокинуть, дисквалифицировать теоретические основы нашего движения, его политические принципы и организационные методы.

По поводу моей прошлой статьи т. Эберн, как передают, сказал: «это — раскол». Такого рода отзыв показывает лишь, что Эберну не хватает привязанности к партии и к Интернационалу; он — человек кружка. Во всяком случае угрозы расколом не помешают нам давать марксистскую оценку разногласий. Для нас, марксистов, дело идет не о расколе, а о воспитании партии. Я твердо надеюсь, что ближайший съезд даст ревизионистам непримиримый отпор.

Съезд должен, по-моему мнению, категорически заявить, что в своих попытках отделить социологию от диалектического материализма и политику от социологии, вожди оппозиции порывают с марксизмом и становятся проводниками мелко-буржуазного эмпиризма. Подтверждая полностью и целиком свою верность марксистской доктрине, политическим и организационным методам большевизма, обязывая редакции своих официальных изданий развивать и защищать эту доктрину и эти методы, партия предоставит, разумеется, и впредь страницы своих изданий тем своим членам, которые считают, что способны внести нечто новое в доктрину марксизма. Но она не допустит игры в прятки с марксизмом и легкомысленного издевательства над ним.

Политика партии имеет классовый характер. Без классового анализа государства, партий, идеологических течений невозможна правильная политическая ориентировка. Партия должна осудить, как вульгарный оппортунизм, попытку определять политику в отношении СССР, от случая к случаю, независимо от вопроса о классовом характере Советского государства.

Распад капитализма, порождая острое недовольство в среде мелкой буржуазии и толкая низшие слои её влево, открывает широкие возможности, но и заключает в себе серьезные опасности. Четвертому Интернационалу нужны только те выходцы из мелкой буржуазии, которые полностью порвали со своим социальным прошлым и окончательно перешли на точку зрения пролетариата.

Этот теоретический и политический переход должен сопровождаться фактическим разрывом со старой средой и установлением тесной связи с рабочими, в частности, посредством участия в вербовке и воспитании пролетариев для своей партии. Выходцы из мелко-буржуазной среды, которые оказываются неспособны найти себе место в пролетарской среде, должны по истечении известного времени переводиться из членов партии в сочувствующие.

Не проверенным в классовой борьбе членам партии не давать ответственных постов. Как бы ни был даровит и предан социализму выходец из буржуазной среды, прежде, чем стать учителем, он должен поучиться у рабочего класса. Молодых интеллигентов надо не ставить во главе интеллигентской молодежи, а посылать на несколько лет в провинцию, в чисто пролетарские центры, на суровую практическую работу.

Классовой программе партии должен соответствовать классовый состав. Американская секция Четвертого Интернационала будет пролетарской или её не будет вовсе.

* * *

Т. Бернам! Если мы согласимся с вами насчет этих принципов, то мы без труда найдем правильную политику в отношении Польши, Финляндии и даже Индии. Вместе с тем, обещаю, с своей стороны, помочь вам вести борьбу против всех проявлений бюрократизма и консерватизма. Таковы, по-моему, условия выхода из нынешнего кризиса.

С большевистским приветом

Л. Троцкий.

7 января 1940 г. Койоакан.

Письмо к Джэймсу П. Кэннону §

9 января 1940 г.

Дорогой друг,

Вчера я послал русский текст моей новой статьи, написанной в форме письма к Бернаму. Возможно не все товарищи рады, что я поставил на первое место вопрос о диалектике. Но я уверен, что это единственный путь начать теоретическое обучение Партии, особенно молодежи, и внедрить противоядие против эмпиризма и эклектики.

W. Rork

 

Письмо к Фаррелу Добсу §

10 января 1940 г.

Дорогой друг,

В моей статье, посланной к Райту для перевода, я вовсе не касаюсь двух вопросов.

Во-первых, бюрократического консерватизма. Я знаю, что мы касались этого когда вы были здесь. Как политическая тенденция, бюрократический консерватизм выражает материальные интересы определенного социального стратума, а именно, привилегированной рабочей бюрократии в капиталистических, особенно в империалистических государствах, и в огромно большем размере, внутри СССР. Было бы поразительно, если не сказать, глупо, искать такие корни «бюрократического консерватизма» внутри большинства. Но если бюрократизм и консерватизм не вырастают из социальных условий, то тогда они выражают личную черту некоторых руководителей. Такое случается. Но как же тогда объяснить формацию фракции? Является ли она коллекцией консервативных индивидуумов? Тут мы имеем психологическое, а не политическое объяснение. Если мы согласимся (я лично так не думаю), что Кэннон, например, имеет бюрократические склонности, то мы должны прийти к выводу что большинство поддерживает Кэннона несмотря на эту черту, вовсе не из-за нее. Это показывает, что вопрос о социальной базе фракционной борьбы даже не затронут руководителями меньшинства.

Во-вторых, чтобы скомпрометировать мою «защиту» Кэннона они настаивают что я неправильно защищал Молинье. Я менее всех готов отрицать что я могу делать ошибки политического, равно как и личного характера. Но несмотря на все, этот аргумент неглубок. Я никогда не поддерживал фальшивые теории Молинье. Это были именно вопросы о его личном характере: жестокость, отсутствие дисциплины, его личные финансовые проблемы. Некоторые товарищи, среди них Вереекен, настаивали на немедленном отколе от Молинье. Я настаивал на необходимости попытаться организационно дисциплинировать Молинье. Но в 1934 г., когда Молинье попытался подменить партийную программу «четырьмя лозунгами» и основал на этой базе газету, я был среди тех, кто предложил исключить его. Вот и вся история. Можно по разному рассуждать о том, правильно было или нет так терпеливо относиться к Молинье, но я не действовал согласно личным интересам Молинье, а в интересах образования партии: наши собственные секции унаследовали от Коминтерна много злобы в том смысле, что некоторые товарищи были склонны злоупотреблять организационными мерами, исключением, расколом или угрозой таких шагов. В случае с Молинье, а заодно и в случае с некоторыми американскими товарищами (Филд, Вайсборд и некоторые другие), я занимал более терпеливое отношение. В некоторых случаях вышло к лучшему, в других случаях были неудачи. Но я вовсе не сожалею о моем терпеливом отношении к некоторым весьма сомнительным лицам в нашем движении. В любом случае, моя «защита» этих людей никогда не являлась беспринципным блоком. Если кто-то предложит, например, исключить товарища Бернама, то я буду энергично возражать. Но в то же время, я нахожу необходимым вести резчайшую идеологическую борьбу против их антимарксистских понятий.

С товарищеским приветом,

Л. Троцкий

Письмо к Джону Дж. Райту §

13 января 1940 г.

Дорогой товарищ Райт,

Я совершенно согласен с вашей оценкой брошюры товарища Шахтмана. В ней слабый Шахтман, помноженный на фракционную ярость. У него отсутствует маленькая вещь, которая зовется пролетарской точкой зрения. Он живет в мире литературных призраков: когда он поворачивается к пролетариату и марксизму его тени плодотворны, так как они более или менее соответствуют действительности; но сейчас он отвернулся от пролетарского большинства в партии и от марксизма, поэтому каждое его слово является фантастическим лжетолкованием фактов и идей. Я должен сейчас потратить несколько дней на более внимательный анализ этого весьма экстравагантного документа. Я надеюсь показать членам партии, включая и большинство членов фракции меньшинства, что документ Шахтмана в каждой своей строке обнаруживает его разрыв с марксизмом и большевизмом.

С товарищеским приветом,

Л. Троцкий

 

Письмо к Джэймсу П. Кэннону §

16 января 1940 г.

Дорогой друг,

Какая жалкая писанина, это открытое письмо Шахтмана. Единственная польза, что оно вынудило меня сказать ему всю правду о его политике. Мой ответ уже продиктован, нужно его лишь отшлифовать. К сожалению он будет не короче чем мое письмо к Бернаму.

Л. Т.

 

Письмо к Вильяму Ф. Уорду §

16 января 1940 г.

Дорогой товарищ Уорд,

Вы являетесь одним из сравнительно немногих товарищей, кто серьезно интересуется методологическими вопросами нашего движения. Не кажется ли вам, что ваше вмешательство в дискуссию с этой точки зрения было бы весьма полезно?

Друзья пишут мне, что интерес к диалектическому материализму в партии, особенно среди молодежи, весьма высок. Не думаете ли вы, что тем товарищам, которые способны направлять этот интерес, следовало бы основать какую-то чисто теоретическую ассоциацию с целью развивать в партии доктрины диалектического материализма? Вы, товарищ Райт, товарищ Герланд (весьма близко знакомый с этим вопросом) могли бы вероятно сформировать первое ядро такой ассоциации, конечно под контролем отдела пропаганды Национального Комитета. Это, конечно, лишь туманная мысль издалека, которую нужно обсудить в ответственном комитете партии.

С товарищеским приветом,

Лев Троцкий

 

Письмо к Джозефу Хансену §

18 января 1940 г.

Дорогой Джоу,

Моя статья против Шахтмана уже написана. Я должен её отшлифовать в течение двух дней и попробую использовать некоторые из ваших цитат.

Но я хочу поговорить о более важном вопросе. Некоторые из лидеров оппозиции готовят раскол; они попытаются представить себя в будущем как преследуемое меньшинство. Это весьма характерно их настроению. Я думаю, что мы должны им ответить примерно так:

«Вы уже боитесь будущих преследований? Мы предлагаем вам двусторонние гарантии для будущего меньшинства, то есть для вас или для нас. Наши гарантии можно сформулировать в четырех параграфах: 1) Фракции разрешаются; 2) Фракционная деятельность ограничивается лишь необходимостью объединенных действий; 3) Официальные публикации должны, разумеется, выражать политическую линию, разработанную на новом съезде; 4) Будущее меньшинство может вести, если пожелает, собственный внутренний бюллетень для членов партии или общий бюллетень с большинством».

Продолжение дискуссионных бюллетеней сразу же после длинной дискуссии и съезда является, конечно, не правилом, а скорее исключением из правил, и весьма прискорбным исключением. Но мы вовсе не бюрократы. У нас нет неизменяемых правил. Мы диалектики, также и в организационной сфере. Если внутри партии существует важное меньшинство, несогласное с решениями съезда, то гораздо предпочтительней разрешить дискуссию после съезда, чем вызвать раскол.

Мы можем, если нужно, пойти еще дальше и предложить им опубликовать под контролем нового Национального Комитета особый дискуссионный сборник, не только для членов партии, но и для публики вообще. Мы должны пойти как можно далеко в этом отношении, чтобы предотвратить их предварительные жалобы и затруднить им раскол.

Я полагаю, что продолжение дискуссии и её обращение к доброй воли обеих сторон в теперешних условиях может лишь помочь обучению партии.

Думается, что большинство должно сделать эти предложения письменно и официально в Национальном Комитете. Каков бы ни был на них ответ партия только выиграет.

С наилучшими пожеланиями,

Cornell

 

От царапины — к опасности гангрены.

Частично, эта статья была опубликована в «Бюллетене Оппозиции» № 82-83 за февраль-март-апрель 1940 г. Печатается по копии, хранящейся в Архиве Троцкого в Гарвардском университете, папка MS Russ 13 Т-4823 (Houghton Library, Harvard University) — /И-R/

24 января 1940 г.

Смысл дискуссии.

Дискуссия продолжает развивать свою внутреннюю логику. Каждый из лагерей, в зависимости от своей социальной природы и политической физиономии, пытается прощупать у противника слабые и больные места. Именно этим определяется ход дискуссии, а не априорными планами вождей оппозиции. Жалеть сейчас о том, что дискуссия вспыхнула, поздно и бесплодно. Нужно только зорко следить за ролью сталинских провокаторов, которые несомненно имеются в партии и которым поручено отравить атмосферу дискуссии ядовитыми газами и довести идейную борьбу до раскола. Открыть этих господ не так уж трудно: они проявляют чрезмерную ревность, конечно, искусственную, и заменяют идеи и доводы сплетнями и клеветой. Их надо разоблачить и вышвырнуть объединенными усилиями обеих фракций. Но принципиальную борьбу надо довести до конца, т.е. до серьезного освещения наиболее важных из поднятых вопросов. Нужно использовать дискуссию для того, чтобы поднять теоретический уровень партии.

Значительное число членов американской секции, как и всего нашего молодого Интернационала, вышло из Коминтерна эпохи упадка или из Второго Интернационала. Это плохие школы. Дискуссия обнаружила, что широкие круги партии теоретически слабо подготовлены. Достаточно сослаться на то обстоятельство, что, например, нью-йоркская организация партии не реагировала с силой оборонительного рефлекса на попытки легкомысленной ревизии марксистской доктрины и программы, а, наоборот, в большинстве своем поддержала ревизионистов. Это печально, но поправимо, поскольку наша американская партия, как и весь наш Интернационал, состоят из честных элементов, которые искренно стремятся выйти на революционную дорогу. Они хотят и будут учиться. Однако, времени терять нельзя. Именно проникновение партии в профессиональные союзы, вообще в рабочую среду, требует повышения теоретической квалификации кадров. Под кадрами я разумею не «аппарат», а партию в целом. Каждый член партии может и должен чувствовать себя офицером формирующейся пролетарской армии.

«С какого это времени вы стали специалистами по вопросам философии?» иронически спрашивают сейчас оппозиционеры представителей большинства. Ирония тут совершенно неуместна. Научный социализм есть сознательное выражение бессознательного исторического процесса, именно инстинктивного, стихийного стремления пролетариата к переустройству общества на коммунистических началах. Эти органические тенденции рабочей психологии особенно быстро пробуждаются сейчас эпохой кризисов и войн. Дискуссия с бесспорностью обнаружила столкновение в партии мелко-буржуазной тенденции и пролетарской. Мелко-буржуазная тенденция выражает свою растерянность в том, что пытается разменять программу на ряд «конкретных» вопросов. Пролетарская тенденция, наоборот, стремится все частные вопросы свести к теоретическому единству. Вопрос сейчас не в том, в какой мере отдельные члены большинства сознательно применяют диалектический метод. Важно то, что фракция большинства в целом стремится к пролетарской постановке вопросов и именно поэтому восприимчива к диалектике, которая есть «алгебра революции». Оппозиционеры, как мне пишут, залпами смеха встречают самое упоминание слова «диалектика». Напрасно. Этот недостойный прием не поможет. Диалектика исторического процесса уже не раз жестоко карала тех, кто пытался посмеяться над нею.

Новая статья т. Шахтмана («Открытое письмо Льву Троцкому») представляет тревожное явление. Она показывает, что Шахтман не хочет учиться в дискуссии, а продолжает развивать свои ошибки, эксплоатируя при этом не только недостаточный теоретический уровень партии, но и специфические предрассудки её мелко-буржуазного крыла. Все знают легкость, с которой Шахтман группирует различные исторические эпизоды вокруг той или другой оси. Это качество делает Шахтмана талантливым журналистом. К сожалению, одного этого мало. Главный вопрос — в выборе оси. Шахтмана всегда занимают отражения политики в литературе, в прессе. Ему не хватает интереса к реальным процессам классовой борьбы, к жизни масс, к соотношению разных слоев самого рабочего класса и пр. Я читал немало хороших и даже блестящих статей Шахтмана, но никогда не слышал от него ни одного замечания, которое действительно вводило бы в жизнь американского рабочего класса или его авангарда.

Надо оговориться, что здесь не личная только вина Шахтмана, здесь — судьба целого революционного поколения, которое, в силу особого сочетания исторических условий, выросло вне рабочего движения. Об опасности вырождения этих ценных и преданных революции элементов мне приходилось писать и говорить не раз. То, что было в свое время неизбежной чертой молодости, стало слабостью. Слабость превращается в болезнь. Если запустить ее, она примет смертельный характер. Чтобы избежать этой опасности, надо уметь сознательно открыть новую главу в развитии партии. Пропагандисты и журналисты Четвертого Интернационала должны открыть новую главу в своем собственном сознании. Надо перевооружиться. Надо повернуться вокруг собственной оси: спиною — к мелко-буржуазной интеллигенции, лицом — к рабочим.

Видеть причину нынешнего кризиса партии — в консерватизме её рабочей части; искать выхода из кризиса — в победе мелкобуржуазного блока, — трудно придумать ошибку, более опасную для партии. На самом деле сущность нынешнего кризиса состоит в консерватизме мелкобуржуазных элементов, прошедших чисто пропагандистскую школу и не находящих выхода на дорогу классовой борьбы. Нынешний кризис есть последняя битва этих элементов за самосохранение. Каждый из оппозиционеров в отдельности сможет, если твердо захочет, найти себе достойное место в революционном движении. Как фракция, они осуждены. В развернувшейся борьбе Шахтман оказался не в том лагере, где нужно. Как всегда в таких случаях, его сильные стороны отступили на задний план; наоборот, его слабые черты приобрели особенно законченное выражение. Его «Открытое письмо» представляет как бы отвар его слабых черт.

Шахтман потерял мелочь: классовую позицию. Отсюда его необыкновенные зигзаги, импровизации и скачки. Классовый анализ он подменяет разрозненными историческими анекдотами, с единственной целью: прикрыть свой собственный поворот, замаскировать противоречие между вчерашним днем и сегодняшним. Так Шахтман поступает с историей марксизма, с историей собственной партии, с историей русской оппозиции. Он нагромождает при этом ошибку на ошибку. Все исторические аналогии, к которым он прибегает говорят, как увидим, против него.

Поправлять ошибки труднее, чем совершать их. Мы просим у читателя достаточного терпения, чтоб шаг за шагом пройти с нами через все зигзаги мысли Шахтмана. Мы обещаем при этом, с своей стороны, не ограничиваться вскрытием ошибок и противоречий, а противопоставлять по всей линии пролетарскую позицию — мелко-буржуазной, марксистскую — эклектической. Может быть, так мы все кое-чему научимся из дискуссии.

«Прецеденты».

Откуда это у нас, непримиримых революционеров, внезапно появилась мелко-буржуазная тенденция? — возмущается т. Шахтман. Где доказательства? «В чем эта тенденция проявлялась в последний год (!) у авторитетных выразителей меньшинства?» (стр. 2). Почему в прошлом мы не поддавались влиянию мелко-буржуазной демократии? Почему во время испанской войны мы… и пр. и пр. Таков козырный аргумент, с которого Шахтман начинает свою полемику против меня, и который он варьирует на все лады, придавая ему, видимо, чрезвычайное значение. Шахтману совсем не приходит в голову, что я могу повернуть этот аргумент против него.

В документе оппозиции: «Война и бюрократический консерватизм» делается допущение, что Троцкий прав в девяти случаях из десяти, а может быть в 99 из 100. Я прекрасно понимаю условный и чрезмерно великодушный характер этого допущения. Процент моих ошибок, на самом деле, значительно выше. Но как объяснить все же, что через две-три недели после только что цитированного документа Шахтман сразу открыл, что Троцкий:

а) не способен критически отнестись к доставляемой ему информации, хотя одним из информаторов являлся в течение десяти лет сам Шахтман;

б) не умеет отличить пролетарское течение от мелкобужуазного, большевистское от меньшевистского;

в) защищает абсурдную идею «бюрократической революции» вместо революции масс;

г) не умеет дать ответа на конкретные вопросы о Польше, Финляндии и пр.;

д) проявляет склонность капитулировать перед сталинизмом;

е) не понимает, что такое демократический централизм, — и т.д. без конца.

Словом, на протяжении двух-трех недель Шахтман открыл, что я ошибаюсь в 99 случаях из 100, особенно когда дело идет о самом Шахтмане. Мне кажется, что это новое процентное соотношение тоже страдает некоторым преувеличением, — но уже в противоположную сторону. Во всяком случае мою склонность заменять революцию масс «бюрократической революцией» Шахтман открыл гораздо более внезапно, чем я — мелко-буржуазный уклон.

Т. Шахтман приглашает меня привести доказательства существования «мелко-буржуазной тенденции» в партии за последний год; иногда он называет два-три года. У Шахтмана есть все основания не заглядывать в более отдаленное прошлое. Я последую, однако, приглашению Шахтмана и ограничусь последними тремя годами. Прошу внимания! На риторические вопросы моего сурового критика я отвечу несколькими точными документами.

1.

25 мая 1937 г. я писал в Нью-Йорк по поводу политики фракции большевиков-ленинцев в Социалистической партии.

«… я должен процитировать два недавних документа: а) частное письмо от „Макса» о конференции, и б) статью Шахтмана „К революционной социалистической партии». Само название этой статьи показывает неверную перспективу. Мне кажется, что события, включая и последнюю конференцию, говорят за то, что партия развивается не в «революционную» партию, а во что-то наподобие ILP, то есть, в жалкий центристский политический аборт, без какого-либо будущего.

«Утверждение, будто Американская Социалистическая партия сейчас „ближе к позициям революционного марксизма, чем любая партия Второго или Третьего Интернационала», это совершенно незаслуженный комплимент: Американская Социалистическая партия лишь только более отсталая, чем аналогичные формации в Европе — POUM, ILP, SAP, и так далее — … Наша задача заключается в том, чтобы разоблачить это отрицательное преимущество Нормана Томаса и Кº, а не говорить о „превосходстве (резолюции о войне) над всеми другими резолюциями, когда-либо принятыми этой партией…“ Это попросту чисто художественная оценка, потому что всякая резолюция должна быть оценена в связи с историческими событиями, с политической ситуацией и её императивной необходимостью…»

Т. Шахтман проявил в обоих цитированных документах чрезмерную приспособляемость по отношению к левому крылу мелкобуржуазной демократии, — политическую мимикричность — очень опасную черту для революционного политика! Крайне важно отметить высокую оценку «радикальной» позиции Н. Томаса по отношению к войне… в Европе. Оппортунисты, как известно, тем радикальнее, чем дальше от событий. С точки зрения этого закона не трудно оценить по достоинству тот факт, что Шахтман и его союзники обвиняют нас в склонности к «капитуляции перед сталинизмом». Увы, сидя в Бронксе, гораздо легче проявлять непримиримость по отношению к Кремлю, чем по отношению к американской мелкой буржуазии.

2.

Если верить т. Шахтману, вопрос о классовом составе фракций притянут мною к делу случайно и без основания. Обратимся и здесь к недавнему прошлому.

3 октября, 1937 г. я писал в Нью-Йорк:

«Я сотни раз говорил, что рабочий, который остается незаметным в „обычных» условиях партийной жизни, открывает в себе поразительные качества при изменении ситуации, когда общие формулы и беглые языки недостаточны, когда знание жизни рабочих и практические способности становятся необходимы. В этих условиях, одаренный рабочий открывает в себе уверенность и показывает также свои общие политические способности.

«Преобладание в организации интеллигентов неминуемо в начальный период развития организации. Но в то же самое время, это является большим препятствием перед политическим развитием наиболее одаренных рабочих… На следующей конференции необходимо привлечь как можно больше рабочих в местные и центральный комитеты. Для рабочего, деятельность в руководящем органе партии является в то же время высочайшей политической школой…

«Трудность заключается в том, что в любой организации существуют традиционные члены комитетов, и что различные второстепенные фракционные и личные соображения играют слишком большую роль в выборе списка кандидатов».

Со стороны т. Шахтмана я никогда не встречал ни внимания, ни интереса к вопросам этого рода.

3.

Если верить Шахтману, вопрос о фракции т. Эберна, как о сплочении мелко-буржуазных элементов, выдвинут мною искусственно и без основания. Между тем 10 октября 1937 г., когда Шахтман шел рука об руку с Кэнноном, и официально считалось, что Эберн не имеет фракции, я писал Кэннону:

«Лишь меньшинство членов партии являются настоящими рабочими со станка. … Непролетарский элемент представляет собой весьма нужную заварку, и я считаю, что мы можем гордиться хорошим качеством этого элемента… Но … наша партия может переполниться непролетарским элементом, и даже может потерять свою революционную суть. Задача, конечно, состоит не в том, чтобы предотвратить наплыв интеллигентов с помощью искусственным мер, … а в том, чтобы ориентировать практически всю организацию лицом к заводам, забастовкам, профсоюзам…

«Вот конкретный пример: мы не можем выделить достаточно или поровну сил на каждый завод. Наша местная организация может выбрать для своей деятельности в следующий период один, два, или три завода в своем районе, и сконцентрировать все силы на этих заводах. Если мы имеем на одном из них двух или трех рабочих, то мы можем организовать специальный комитет помощи из пяти не-рабочих, чтобы расширить наше влияние на этих заводах.

«То же самое можно делать и в профсоюзах. Мы не можем записать не-рабочих членами союза. Но мы можем успешно создать комиссии помощи для устных или журналистских действий в связи с нашими товарищами в профсоюзе. Их неизменным условием должно быть: не приказывать рабочим, а лишь помогать им, давать им советы, вооружать их фактами, идеями, заводскими газетами и особыми листовками, и так далее.

«Такое содействие имело бы огромное образовательное влияние, с одной стороны для рабочих товарищей, с другой стороны, для не-рабочих, которые нуждаются в серьезном переучивании.

«У вас в партии имеется, например, значительное число еврейских не-рабочих элементов. Они могут стать очень ценными дрожжами, если партии удастся постепенно вырвать их из замкнутой среды, и посредством ежедневной деятельности привязать их к фабричным рабочим. Я полагаю, что такая ориентация обеспечила бы заодно более здоровую атмосферу внутри партии…

«Можно уже сейчас установить одно общее правило: член партии, который в течение трех или шести месяцев не может завоевать для партии нового рабочего, не является хорошим членом партии.

«Если мы серьезно повернемся в этом направлении, и если мы будем каждую неделю проверять практические результаты, то мы сможем предотвратить большую опасность: а именно, что интеллигенты и белые воротнички могли бы задавить рабочее меньшинство, обречь его на молчание, превратить партию в весьма интеллигентный дискуссионный клуб, но совершенно негодную для обитания в ней рабочих.

«Это правило следует подобно этому разработать для работы и рекрутирования в молодежной организации, иначе перед нами встанет опасность перевоспитания хороших молодых элементов в революционных дилетантов, а не революционных борцов».

Из этого письма видно, надеюсь, что опасность мелко-буржуазного уклона не была мною изобретена на другой день после советско-германского пакта или после раздела Польши, а выдвигалась мною настойчиво два года и более тому назад. Причем я уже тогда указывал, имея в виду главным образом «несуществующую» фракцию Эберна, что для оздоровления партийной атмосферы необходимо извлечь еврейские мелкобуржуазные элементы Нью-Йорка из привычной им консервативной среды и растворить их в действительном рабочем движении. Именно потому что письмо это (не первое в своем роде) было написано за два года до начала нынешней дискуссии, оно имеет больше доказательной силы, чем все писания вождей оппозиции насчет мотивов, побудивших меня выступить в защиту «клики Кэннона».

4.

Склонность Шахтмана поддаваться мелкобуржуазным, особенно академическим и литературным влияниям, никогда не была для меня секретом. Во время работы комиссии д-ра Дьюи*, 14 октября 1937 г. я писал т. Кэннону, Шахтману и Новаку:

* Комиссия опровержения Московских Процессов; см. книгу «Преступления Сталина» — /И-R/.

«… Я настаивал на необходимости окружить Комитет делегатами рабочих групп, чтобы создать связи между Комитетом и массами. … Товарищи Новак, Шахтман и другие выразили свое согласие со мной. Вместе мы обсуждали практические возможности для осуществления этого плана. … Но затем, несмотря на мои повторные вопросы, я никак не мог получить информации об этой проблеме, и лишь случайно я услышал, что товарищ Шахтман был против нее. Почему? Я не знаю».

Шахтман так и не объяснил мне причин. В своем письме я выражался с крайней осторожностью; но у меня не было ни малейшего сомнения в том, что, соглашаясь со мною на словах, Шахтман на деле опасался задеть чрезмерную политическую чувствительность временных либеральных союзников: в этом направлении Шахтман проявляет исключительную «деликатность».

5.

15 апреля 1938 г. я писал в Нью-Йорк:

«Меня немного поражает форма гласности, которую получило письмо Истмана в „New International». Я согласен с печатанием письма, но объявлять о нем на обложке, и обходить молчанием статью Истмана в журнале „Harper’s» кажется мне несколько компрометирующим для „New International». Многие люди истолкуют этот факт, как нашу готовность закрыть глаза на принципы там, где затронута дружба».

Этот упрек предшествовал на несколько месяцев появлению статьи Шахтмана и Бернама против «Отступающих интеллигентов», в частности Истмана.

6.

1 июня 1938 г. я писал т. Шахтману.

«Мне трудно понять, почему вы здесь так миролюбивы, и даже дружелюбны по отношению к мистеру Юджину Лайонсу. Он, кажется, выступает на ваших банкетах. В то же самое время, он выступает на банкетах белогвардейцев».

Это письмо есть продолжение борьбы за более независимую и решительную политику по отношению к так называемым «либералам», которые, ведя борьбу против революции, хотят оставаться «друзьями дома» при пролетариате, ибо это удваивает их цену на рынке буржуазного общественного мнения.

7.

6 октября 1938 г., почти за год до начала дискуссии, я писал о необходимости для партийной прессы решительно повернуться лицом к рабочим:

«Весьма важным, в этой связи, является отношение «Socialist Appeal»Это, несомненно, весьма хорошая марксистская газета, но это не настоящий орган политического действия… Я пытался заинтересовать редакционную коллегию газеты в этом вопросе, но успеха не имел».

В этих словах есть оттенок жалобы. И он не случаен. Т. Шахтман, как уже упомянуто, проявляет несравненно больший интерес к отдельным литературным эпизодам давно законченной борьбы, чем к социальному составу собственной партии или читателей собственной газеты.

8.

20 января 1939, в уже цитированном мною письме по поводу диалектического материализма, я снова затронул вопрос о тяготении т. Шахтмана к среде мелкобуржуазной литературной братии.

«Я не могу понять, почему «Socialist Appeal»почти полностью игнорирует Сталинистскую партию. Эта партия сейчас составляет кучу противоречий. Расколы неминуемы. Следующие важные приобретения конечно придут к нам из Сталинистской партии. Наше политическое внимание должно быть обращено на нее. Мы должны наблюдать развитие противоречий повседневно и ежечасно. Кому-то из редколлегии следовало бы все время разбирать идеи и действия сталинцев. Мы могли бы затеять дискуссию и, если можно, публиковать письма шатающихся сталинцев.

«Это было бы в тысячу раз важней, чем приглашать Истмана, Лайонса, и других выражать свои личные сомнения. Я несколько удивился, зачем вы напечатали последнюю незначительную и заносчивую статью Истмана. … Но я совершенно поражен, что вы приглашаете этих людей опоганивать наши, не столь уж и многочисленные страницы «New International». Продолжение этой полемики может заинтересовать нескольких мелкобуржуазных интеллигентов, но не революционные элементы.

«Я твердо убежден, что необходима некоторая реориентация органов «New International» и «Socialist Appeal»: подальше от Истмана, Лайонса и т.д.; поближе к рабочим, и в этом смысле, к Сталинистской партии».

Последние события показали, к сожалению, что Шахтман не отошел дальше от Истмана и Кº, а, наоборот, приблизился к ним.

9.

27 мая 1939 г. я писал снова по поводу характера „Socialist Appeal», в связи с социальным составом партии:

«Из конспекта я вижу, что у вас затруднения с „Socialist Appeal». Эта газета очень хорошо выполнена с журналистской точки зрения; но это — газета для рабочих, а не рабочая газета…

«Сейчас, эта газета поделена между несколькими журналистами, каждый из которых сам по себе весьма хорош, но все вместе они не дают рабочим проникнуть на страницы „Socialist Appeal». Каждый из них говорит за рабочих (и говорит хорошо), но никто самих рабочих не слышит. Несмотря на свой блестящий журнализм, до некоторой степени газета становится жертвой журнальной рутины. Вовсе не слышно, как живут рабочие, как они дерутся, схватываются с полицейскими, или пьют виски. Это очень опасно для газеты, как революционного орудия партии. Задача заключается не в том, чтобы издавать газету совместными усилиями умелых редакторов, а в том чтобы привлекать рабочих говорить самим за себя.

«Для успеха нужно радикальное и смелое изменени…

«Конечно, дело не только в газете, а во всем направлении политики. Я продолжаю считать, что у вас слишком много мелкобуржуазных мальчиков и девочек, которые очень хороши и преданы партии, но не понимают, что их долг лежит не в дискуссиях между собой, а в проникновении в свежие слои рабочих. Я повторяю мое предложение: каждый мелкобуржуазный член партии, который, если он в течение некоторого времени, скажем три или шесть месяцев, не завоюет для партии рабочего, должен быть понижен до степени кандидата, а через еще три месяца исключен из партии. В некоторых случаях это может оказаться несправедливым, но партия в целом почувствует необходимый оздоровляющий толчок. Нужна весьма резкая перемена».

Предлагая такие драконовские меры как исключение мелкобуржуазных элементов, неспособных связаться с рабочими, я имел в виду не «защиту» фракции Кэннона, а спасение партии от вырождения.

10.

По поводу доходивших до меня скептических голосов внутри Рабочей Социалистической партии я писал т. Кэннону 16 июня 1939 г.:

«Предвоенная ситуация, обострение национализма и так далее, являются естественным затруднением нашего развития и глубокой причиной тяжелого настроения в наших рядах. Но нужно подчеркнуть, что чем больше партия является мелкобуржуазной в своем социальном составе, тем сильнее её зависимость от изменений в официальном общественном мнении. Это является добавочной причиной для смелой и активной ориентации в сторону масс.

«Пессимистичные рассуждение, которые вы замечаете в своей статье, являются, конечно, отражением патриотичного, националистического давления на официальное общественное мнение. „Если фашизм победит во Франции…“ „Если фашизм победит в Англии…“. И так далее. Победы фашизма важны, но смертельная агония капитализма важнее».

Вопрос о зависимости мелкобуржуазного крыла партии от официального общественного мнения поставлен был, следовательно, за несколько месяцев до начала нынешней дискуссии, а вовсе не был искусственно привлечен для того, чтобы скомпрометировать оппозицию.

* * *

Т. Шахтман требовал от меня указать ему «прецеденты» мелкобуржуазных тенденций у вождей оппозиции в течение последнего периода. Я пошел навстречу этому требованию, выделив из вождей оппозиции самого т. Шахтмана. Я далеко не исчерпал имеющийся у меня материал. Два письма, — одно Шахтмана, другое мое, — наиболее, пожалуй, интересные с точки зрения «прецедентов», я приведу еще в другой связи. Пусть Шахтман не говорит, что недостатки и ошибки, о которых идет речь в переписке, могут быть отнесены также и за счет других товарищей; в том числе и представителей нынешнего большинства. Возможно. Вероятно. Но имя Шахтмана повторяется в этой переписке не случайно. Где у других были эпизодические ошибки, у Шахтмана была тенденция.

Во всяком случае в полной противоположности с тем, что теперь говорит и пишет Шахтман по поводу моих будто бы «внезапных» и «неожиданных» оценок, я с документами в руках могу доказать — и, надеюсь, доказал, — что моя статья о «мелкобуржуазной оппозиции» только резюмирует мою переписку с Нью-Йорком за последние три года (на самом деле — за десять лет). Шахтман очень демонстративно требовал «прецедентов». Я представил «прецеденты». Они целиком против Шахтмана.

Философский блок против марксизма.

В кругах оппозиции считают возможным утверждать, что вопрос о диалектическом материализме я выдвинул только потому, что мне нечем ответить на «конкретные» вопросы о Финляндии, Латвии, Индии, Афганистане, Белуджистане и пр. Этот довод, совершенно недостойный сам по себе, представляет, однако, интерес для характеристики уровня известных элементов оппозиции и их отношения к теории и к элементарной идейной лояльности. Не лишним будет, поэтому, сослаться на то, что первая моя серьезная беседа с товарищами Шахтманом и Новаком, немедленно по прибытии в Мексику, в январе 1937 г., в вагоне поезда, посвящена была необходимости настойчивой пропаганды диалектического материализма. После разрыва нашей американской секции с Социалистической партией я всемерно настаивал на скорейшей постановке теоретического органа, имея в виду, опять-таки, необходимость воспитания партии, прежде всего — её новых членов, в духе диалектического материализма. В Соединенных Штатах — писал я, — где буржуазия систематически прививала рабочим вульгарный эмпиризм, надо более, чем где-либо, спешить поднять движение на достойный теоретический уровень. 20 января прошлого года я писал Шахтману по поводу его и Бернама статьи «Отступающие интеллигенты»:

«Раздел о диалектике является наихудшим ударом, который вы, лично, как редактор журнала „New International» могли бы нанести марксистской теории… Хорошо! Мы будем это обсуждать открыто».

Я, таким образом, прямо возвещал Шахтману год тому назад публичную борьбу против его эклектических тенденций. В тот момент не было еще и речи о будущей оппозиции; во всяком случае я был далек от мысли, что философский блок против марксизма подготовляет политический блок против программы Четвертого Интернационала.

Характер прорвавшихся наружу разногласий только подтвердил мои старые опасения — в отношении социального состава партии, как и в отношении теоретического воспитания кадров. Мне ничего не пришлось менять или «искусственно» выдвигать. Так обстоит дело с фактической стороны. Прибавлю еще, что я испытываю чувство неловкости по поводу того, что приходится объяснять, почти оправдывать выступление в защиту марксизма внутри одной из секций Четвертого Интернационала!

В своем «Открытом письме» Шахтман ссылается, в частности, на то, что т. Винсент Дан выражал свое удовольствие по поводу статьи об интеллигентах. Но ведь и я высказался об ней очень похвально: «Many parts are excellent» (Многие отрывки замечательны). Однако, как говорит русская пословица, ложка дегтю может испортить бочку меда. Именно об этой ложке дегтя у нас идет речь. Глава, посвященная диалектическому материализму, заключает в себе ряд чудовищных, с марксистской точки зрения, мыслей, целью которых являлось, как теперь ясно, подготовить политический блок. Ввиду того упорства, с каким Шахтман повторяет, что я придираюсь к статье без основания, приведу снова центральное место интересующей нас главы:

«… никто не доказал до сих пор, что согласие или несогласие относительно наиболее абстрактных доктрин диалектического материализма необходимо задевает (!) сегодняшние и завтрашние конкретные политические вопросы, — а политические партии, программы и бои основаны на таких конкретных вопросах.» („The New International», January, 1939, p. 7).

Разве этого одного не достаточно? Поражает прежде всего недостойная пролетарских революционеров формула: «политические партии, программы и бои основаны на таких конкретных вопросах». Какие партии? Какие программы? Какие бои? Все партии и все программы взяты здесь за общие скобки. Партия пролетариата не есть партия, как другие. Она вовсе не основана на «таких практических вопросах». Она в самой основе своей противоположна партиям буржуазных дельцов и мелкобуржуазных штопальщиков. Она имеет своей задачей подготовить социальный переворот и возрождение человечества на новых материальных и моральных основах. Чтоб не сломаться под давлением буржуазного общественного мнения и полицейских репрессий, пролетарскому революционеру, тем более вождю, нужно ясное, всестороннее, до конца продуманное миросозерцание. Только на основе целостной марксистской концепции возможен правильный подход к «конкретным» вопросам.

Именно здесь начинается измена Шахтмана — не простая ошибка, как я хотел надеяться в середине прошлого года, а прямая теоретическая измена, как видно теперь. Вслед за Бернамом, Шахтман поучает молодую революционную партию, будто «никто не доказал», что диалектический материализм задевает (affects) политическую деятельность партии. «Никто не доказал», другими словами, что марксизм приносит пользу борьбе пролетариата. У партии не может быть, следовательно, мотивов усваивать и защищать диалектический материализм. Это есть отказ от марксизма, от научного метода вообще, жалкая капитуляция перед эмпиризмом. В этом и состоит философский блок Шахтмана с Бернамом, а через Бернама — со жрецами буржуазной «Науки». Именно об этом, и только об этом, я говорил в своем письме 20 января прошлого года.

5 марта Шахтман ответил мне:

«Я перечитал январскую статью Бернама и Шахтмана о которой вы пишете, и хотя, если бы статья была написана заново, в свете ваших заметок я предложил бы кое-где (!) иную формулировку, я не могу согласиться с вашими возражениями по существу».

Ответ, как всегда бывает у Шахтмана в критических случаях, по существу ничего не выражает; но все же Шахтман как будто оставлял за собою открытым мост отступления. Теперь, в состоянии фракционного ража, он обещает делать «то же самое завтра снова и снова». Что именно: капитулировать перед буржуазной «Наукой»? отрекаться от марксизма?

Шахтман пространно объясняет мне (насколько основательно, увидим дальше) пользу тех или других политических блоков. Я же говорю о вреде теоретических измен. Блок может быть оправдан или нет, это зависит от его содержания и условий. Теоретическая измена не может быть оправдана никаким блоком. Шахтман ссылается на то, что его статья имеет чисто политический характер. Я говорю не о статье, а о той главе, которая заключает в себе отречение от марксизма. Если бы в курсе физики заключались всего две строки о боге, как движущем начале, то я имел бы право заключить, что автор является обскурантом.

Шахтман не отвечает на обвинение, а старается отвлечь внимание читателей посторонними разговорами. «В чем именно то, что вы называете моим «блоком с Бернамом в области философии» — спрашивает он — отличается от ленинского блока с Богдановым? Почему последний блок был принципиальным, а наш — беспринципен? Я был бы очень признателен за ответ на этот вопрос». О политическом отличии, вернее, о противоположности двух блоков речь впереди. Сейчас нас интересует вопрос о марксистском методе. В чем разница, спрашиваете вы? В том, что Ленин никогда не говорил, в угоду Богданову, о ненужности диалектического материализма для «конкретных политических вопросов». В том, что Ленин никогда теоретически не растворял большевистскую партию в партиях вообще. Он органически не мог сказать такой пошлости. И не только он, но и никто из серьезных большевиков. В этом разница. Понятно? Шахтман саркастически обещал мне «признательность» за ясный ответ. Надеюсь, ответ дан. Признательности я не требую.

Абстрактное и конкретное, экономика и политика.

Плачевнейшей частью плачевной работы Шахтмана является глава «Государство и характер войны». «Какова наша позиция? — спрашивает автор, — просто-напросто такова: невозможно прямо вывести нашу политику по отношению к специфической войне из абстрактной характеристики классового характера государства, вовлеченного в войну, более точно, из форм собственности, господствующих в этом государстве. Наша политика должна вытекать из конкретного анализа характера войны в отношении к интересам международной социалистической революции» (стр. 7, подчеркнуто мною). Какая путаница! Какой клубок софизмов! Если невозможно вывести нашу политику прямо из классового характера государства, то почему этого нельзя сделать не-прямо? Почему анализ характера государства должен оставаться абстрактным, тогда как анализ характера войны должен быть конкретным? Формально с таким же, а по существу с несравненно большим правом можно сказать, что нашу политику в отношении СССР нельзя вывести из абстрактной характеристики войны, как «империалистской», а только из конкретного анализа характера государства в данной исторической обстановке.

Основной софизм, на котором Шахтман строит все остальное, прост: так как экономический базис определяет явления надстройки не непосредственно; так как одной лишь классовой характеристики государства для разрешения практических задач недостаточно, то… мы можем обойтись без анализа экономики и классовой природы государства, заменяя их, как выражается Шахтман на своем журналистском жаргоне, «реальностями живых событий» (стр. 10).

Тот самый прием, который Шахтман пустил в ход для оправдания своего философского блока с Бернамом (диалектический материализм не определяет непосредственно нашу политику, следовательно… он вообще не задевает «конкретных политических задач»), повторяется здесь, слово в слово, в отношении социологии Маркса: так как формы собственности не определяют непосредственно политику правительства, то можно вообще выбросить за борт социологию Маркса при определении «конкретных политических задач».

Почему бы не пойти дальше? Так как закон трудовой стоимости не определяет цены «прямо» и «непосредственно»; так как законы естественного подбора не определяют «прямо» и «непосредственно» рождение поросенка; так как законы тяготения не определяют «прямо» и «непосредственно» падение пьяного полисмена с лестницы, то… то представим Марксу, Дарвину, Ньютону и всем другим любителям «абстракций» покрываться пылью на полках. Это есть не что иное, как торжественные похороны науки, ибо весь путь её развития идет от «прямых» и «непосредственных» причин к более отдаленным и глубоким, от многообразия и пестроты явлений — к единству движущих сил.

Закон трудовой ценности определяет цены не непосредственно, но он их определяет. Такие «конкретные» явления, как банкротство Нью Дил, объясняются в последнем счете «абстрактным» законом стоимости. Рузвельт этого не знает, но марксист не смеет этого не знать. Не непосредственно, а через целый ряд посредствующих факторов и их взаимодействие, формы собственности определяют не только политику, но и мораль. Тот пролетарский политик, который пытается игнорировать классовую природу государства, неизбежно кончит так же, как полисмен, который игнорирует законы тяготения, т.е. разобьет себе нос.

Шахтман явно не отдает себе отчета в различии между абстрактным и конкретным. Стремясь к конкретности, наше мышление оперирует абстракциями. Даже «эта», «данная», «конкретная» собака есть абстракция, потому что она успеет измениться, например, опустить хвост, в тот «момент», когда мы указываем на неё пальцем. Конкретность есть понятие относительное, а не абсолютное: то, что конкретно в одном случае, в другом оказывается абстрактным, т.е. недостаточно определенным для данной цели. Чтобы получить понятие достаточно «конкретное» для данной потребности, надо сочетать воедино несколько абстракций, — как для того, чтобы воспроизвести в фильме кусок жизни, которая есть движение, надо скомбинировать ряд неподвижных фотографий. Конкретное есть комбинация абстракций — не произвольная или субъективная комбинация, а такая, которая отвечает законам движения данного явления.

«Интересы международной социалистической революции», к которым апеллирует Шахтман против классовой природы государства, представляют в данном случае худшую из абстракций. Вопрос, который нас занимает, как раз ведь в том и состоит, на каком конкретном пути можно служить интересам революции. Не мешает также вспомнить, что социалистическая революция имеет своей задачей создать рабочее государство. Прежде, чем говорить о социалистической революции, нужно, следовательно, научиться различать такие «абстракции», как буржуазия и пролетариат, капиталистическое государство и рабочее государство.

Поистине, напрасно Шахтман тратит свое и чужое время на доказательство того, что национализованная собственность не определяет «сама по себе», «автоматически», «прямо», «непосредственно» политику Кремля. По вопросу о том, какими путями экономический «базис» определяет политическую, правовую, философскую, художественную и пр., «надстройку», существует богатая марксистская литература. Взгляд, будто экономика прямо и непосредственно определяет творчество композитора или хотя бы вердикты судьи, представляет старую карикатуру на марксизм, которую буржуазная профессура всех стран неизбежно пускала в ход, чтобы прикрыть свою умственную импотенцию*.

* Молодым товарищам я рекомендую изучить по этому вопросу работы Энгельса («Анти-Дюринг»), Плеханова и Антонио Лабриола. — Л. Т.

Что касается непосредственно занимающего нас вопроса: о взаимоотношении между социальными основами Советского государства и политикой Кремля, то напомню забывчивому Шахтману, что уже 17 лет, как мы стали открыто устанавливать возрастающее противоречие между заложенным революцией фундаментом и тенденциями правительственной «надстройки». Шаг за шагом мы следили за ростом независимости бюрократии от советского пролетариата и за ростом её зависимости от других классов и групп, как внутри страны, так и вне ее. Что именно Шахтман желает прибавить в этой области к тому анализу, который уже проделан?

Однако, если экономика определяет политику не прямо и непосредственно, а лишь в последней инстанции, то она все же определяет ее. Именно это марксисты утверждают в противовес буржуазным профессорам и их ученикам. Анализируя и обличая возрастающую политическую независимость бюрократии от пролетариата, мы никогда не упускали из виду объективные социальные пределы этой «независимости», именно национализованную собственность, дополняемую монополией внешней торговли.

Поразительное дело! Шахтман продолжает поддерживать лозунг политической революции против советской бюрократии. Вдумывался ли он когда-нибудь серьезно в смысл этого лозунга? Если бы мы считали, что социальные основы, заложенные Октябрьской революцией, «автоматически» проявляются в политике правительства, зачем тогда понадобилась бы революция против бюрократии? С другой стороны если бы СССР окончательно перестал быть рабочим государством, дело шло бы не о политической революции, а о социальной. Шахтман продолжает, следовательно, защищать лозунг, который вытекает: 1) из характера СССР, как рабочего государства, и 2) из непримиримого антагонизма между социальными основами государства и бюрократией. Но, повторяя этот лозунг, он подкапывается под его теоретические основы. Не для того ли, чтобы еще раз продемонстрировать независимость своей политики от научных «абстракций»?

Под видом борьбы с буржуазной карикатурой на диалектический материализм, Шахтман открывает настежь двери историческому идеализму. Формы собственности и классовый характер государства оказываются у него фактически безразличны для политики правительства. Само государство выступает, как личность неизвестного пола. Утвердившись на этом фундаменте из куриных перьев, Шахтман очень внушительно разъясняет нам, — ныне, в 1940 г. — что, помимо национализованной собственности, существует еще бонапартистская сволочь и её реакционная политика. Как это ново! Не показалось ли Шахтману случайно, что он попал в детскую комнату?

Шахтман пытается заключить блок также и с Лениным.

Чтобы прикрыть свое непонимание сути вопроса о природе Советского государства, Шахтман ухватился за слова, которые Ленин направил против меня 30 декабря 1920 г., во время так называемой профсоюзной дискуссии:

«Товарищ Троцкий говорит о рабочем государстве. Позвольте, это абстракция … у нас государство на деле не рабочее, а рабоче-крестьянское… Наше теперешнее государство таково, что поголовно организованный пролетариат защищать себя должен, а мы должны эти рабочие организации использовать для защиты рабочих от своего государства и для защиты рабочими нашего государства».

Приводя эту цитату и спеша заявить, что я повторяю свою «ошибку» 1920 г., Шахтман не успел заметить заключающейся в цитате капитальной ошибки в определении природы советского государства. 19 января сам Ленин писал по поводу своей речи 30 декабря:

«Я сказал: «У нас государство на деле не рабочее, а рабоче-крестьянское»… Читая теперь отчет о дискуссии, я вижу, что я был не прав… Мне надо было сказать: «Рабочее государство есть абстракция. А на деле мы имеем рабочее государство, во-первых, с той особенностью, что в стране преобладает не рабочее, а крестьянское население; и, во-вторых, рабочее государство с бюрократическим извращением».

Из всего этого эпизода следует два вывода: Ленин придавал столь большое значение точному социологическому определению государства, что счел нужным сам себя поправить во время горячей полемики! А Шахтман так мало интересуется классовой природой советского государства, что не заметил ни ошибки Ленина, ни его поправки через 20 лет!

Не буду останавливаться на вопросе о том, в какой степени правильно Ленин направил свой аргумент против меня. Думаю, что неправильно: в определении государства я с ним не расходился. Но дело сейчас не в этом. Теоретическая постановка вопроса о государстве, данная Лениным в приведенной цитате, — с той капитальной поправкой, которую он сам внес через несколько дней — является совершенно правильной. Послушаем, однако, какое невероятное употребление делает из определения Ленина Шахтман.

«Точно так же, как 20 лет тому назад — пишет он — можно было о термине «рабочее государство», говорить, как об абстракции, так же сегодня можно говорить, как об абстракции, о термине «выродившееся рабочее государство» (стр. 10).

Ясно: Шахтман совершенно не понял Ленина. 20 лет тому назад вовсе нельзя было говорить о термине «рабочее государство», как об абстракции вообще, т.е. как о чем-то не реальном или не существенном. Определение «рабочее государство», будучи само по себе правильным, по отношению к определенной задаче, именно, защите рабочих через профсоюзы, было недостаточным и, в этом смысле, абстрактным. Однако, по отношению к вопросу о защите СССР от империализма то же самое определение являлось в 1920 г., как является и теперь, незыблемой конкретностью, обязывая рабочих защищать данное государство.

Шахтман не согласен.

«Так же точно, — пишет он, — как некогда было необходимо, в связи с вопросом о профессиональных союзах, говорить конкретно, какого рода рабочее государство существует в Советском союзе, так теперь необходимо установить, в связи с нынешней войной, степень вырождения рабочего государства… А степень вырождения режима может быть установлена не абстрактными ссылками на существование национализованной собственности, но только путем наблюдения реальности (!) живых (!) событий (!)».

Непонятно, почему для 1920 г. вопрос о природе СССР берется в связи с профсоюзами, т.е. частным внутренним вопросом режима, а ныне — в связи с защитой СССР, т.е. в связи со всей судьбой государства. В одном случае рабочее государство противостоит рабочим, в другом случае — империалистам. Немудрено, если аналогия хромает на обе ноги; то что Ленин противопоставлял, Шахтман отождествляет.

Но все же, если принимать слова Шахтмана за чистую монету, то выходит, что у него вопрос идет лишь о степени вырождения (чего? рабочего государства?), т.е. о количественных различиях в оценке. Допустим, что Шахтман точнее установил (где?) «степень», чем мы. Каким, однако, образом чисто количественные различия в оценке вырождения рабочего государства могут влиять на решение вопроса о защите СССР? Понять это совершенно невозможно. На самом деле Шахтман верный эклектизму, т.е. себе самому, включил вопрос о «степени» только для того, чтоб попытаться сохранить равновесие между Эберном и Бернамом. Действительный спор ведется вовсе не о степени, которая определяется «реальностями живых событий» (какая точная, «научная», «конкретная», «экспериментальная» терминология!), а о том, перешли ли количественныеизменения в качественные, т.е. остается ли СССР рабочим государством, хотя бы и переродившимся, или же превратился в новый тип эксплоататорского государства. На этот основной вопрос у Шахтмана ответа нет и он не чувствует потребности в ответе. Его довод есть просто акустическое подражание словам Ленина, сказанным в другой связи, имевшим другое содержание и заключавшим в себе прямую ошибку. Ленин, в исправленной версии, говорит: «данное государство — не просто рабочее государство, а рабочее государство с бюрократическим извращением». Шахтман говорит: «данное государство — не просто переродившееся рабочее государство, а…» дальше Шахтман ничего не говорит. И оратор и слушатели остаются с открытыми ртами.

Что наша программа понимает под «переродившимся рабочим государством»? На этот вопрос она отвечает с той степенью конкретности, которая вполне достаточна для разрешения вопроса о защите СССР, именно: 1) те черты, которые являлись в 1920 г. «бюрократическим извращением» советской системы, стали ныне самостоятельной бюрократической системой, пожравшей советы; 2) диктатура бюрократии, несовместимая с внутренними и международными задачами социализма, внесла и продолжает вносить глубокие извращения также и в экономику страны; 3) в основном, однако, система планового хозяйства, на базисе государственных средств производства, сохранилась и продолжает оставаться грандиозным завоеванием человечества. Поражение СССР в войне с империализмом означало бы ликвидацию не бюрократической диктатуры, а государственного планового хозяйства; расчленение страны на сферы влияния; новое упрочение империализма; новое ослабление мирового пролетариата.

Из того обстоятельства, что «бюрократическое извращение» выросло в систему бюрократического самодержавия, мы делаем тот вывод, что защита рабочих при помощи профессиональных союзов (подвергшихся тому же перерождению, что и государство) сейчас, в отличие от 1920 г., совершенно нереальна; необходимо низвержение бюрократии; задача эта осуществима лишь при создании нелегальной большевистской партии в СССР.

Из того обстоятельства, что перерождение политической системы еще не привело к разрушению планового государственного хозяйства, мы делаем тот вывод, что долгом мирового пролетариата остается защищать СССР от империализма и помогать советскому пролетариату в его борьбе против бюрократии.

Что же именно находит Шахтман в нашем определении СССР абстрактного? Какие конкретные дополнения он предлагает? Если диалектика учит, что «истина всегда конкретна», то этот закон относится так же и к критике. Недостаточно назвать определение абстрактным. Надо указать, чего именно ему не хватает. Иначе сама критика становится бесплодной. Вместо того, чтоб конкретизировать или заменить определение, которое он объявляет абстракцией, Шахтман ставит на его место дыру. Этого недостаточно. Дыру, хотя бы и претенциозную, надо признать худшей из всех абстракций: её можно заполнить любым содержанием. Немудрено, если теоретическая дыра, заменяющая классовый анализ, порождает политику импрессионизма и авантюризма.

«Концентрированная экономика».

Шахтман цитирует далее слова Ленина: «политика есть концентрированная экономика», и в этом смысле политика «не может иметь первенства над экономикой». Шахтман делает из слов Ленина тот нравоучительный вывод по моему адресу, что я-де интересуюсь только «экономикой» (национализованными средствами производства) и прохожу мимо «политики». Эта вторая попытка эксплоатировать Ленина не лучше первой. Ошибка Шахтмана имеет здесь поистине беспримерный характер! Ленин хочет сказать: когда экономические процессы, задачи, интересы получают сознательный и обобщенный («концентрированный») характер, они тем самым входят в область политики, образуя её существо. В этом смысле политика, как концентрированная экономика, возвышается над повседневной, раздробленной, неосознанной, не обобщенной экономической действительностью.

Правильность политики, с марксистской точки зрения, определяется именно тем, в какой мере она глубоко и всесторонне «концентрирует» экономику, т.е. выражает прогрессивные тенденции её развития. Мы базируем, поэтому, нашу политику прежде всего на анализе форм собственности и классовых отношений. Более детальный и конкретный анализ факторов «надстройки» возможен для нас только на этом теоретическом фундаменте. Так, например, если мы обвиняем противную фракцию в «бюрократическом консерватизме», то мы сейчас же ищем социальных, т.е. классовых корней этого явления. В противном случае мы остаемся «платоническими» марксистами, если не просто звукоподражателями.

«Политика есть концентрированная экономика». Это положение относится, надо думать, так же и к Кремлю. Или же, в изъятии из общего закона, политика московского правительства является не «концентрированной экономикой», а проявлением свободной воли бюрократии? Наша попытка свести политику Кремля к национализованной экономике, преломленной через интересы бюрократии, вызывает неистовый отпор со стороны Шахтмана. Сам он в своем отношении к СССР руководствуется не сознательным обобщением экономики, а «наблюдением реальностей живых событий», т.е. глазомером, импровизацией, симпатиями и антипатиями. Эту импрессионистскую политику он противопоставляет нашей социологически обоснованной политике, обвиняя нас в то же время… в игнорировании политики. Невероятно, но факт! Разумеется, в последнем счете шаткая и капризная политика Шахтмана тоже является «концентрированным» выражением экономики, но, увы, экономики деклассированной мелкой буржуазией.

Отказ от классового критерия.

Напомним снова азбуку. В марксистской социологии исходным пунктом анализа является классовоеопределение данного явления: государства, партии, философского направления, литературного течения и пр. Голого классового определения бывает, однако, в большинстве случаев недостаточно, ибо класс состоит из разных слоев, проходит через разные этапы развития, попадает в разные условия, подвергается воздействию других классов. Эти факторы второго и третьего порядка необходимо бывает привлекать для полноты анализа, разрозненно или совместно, в зависимости от преследуемой цели. Но никакой анализ для марксиста невозможен без классовой характеристики исследуемого явления.

Кости и мышцы не исчерпывают анатомии животного. Тем не менее, анатомическое описание, которое попытается «отвлечься» от костей и мышц, повиснет в воздухе. Война есть не орган, а функция общества, т.е. его правящего класса. Нельзя определять и изучать функцию, не зная органа, т.е. государства; нельзя научно познать орган, не зная общей структуры организма, т.е. общества. Скелетом и мышечной системой общества являются производительные силы и классовые (имущественные) отношения. Шахтман считает возможным «конкретно» изучать функцию, именно войну, независимо от производящего её органа, т.е. государства. Не чудовищно ли?

Эта основная ошибка дополняется другой, столь же вопиющей. Оторвав функцию от органа, Шахтман в изучении самой функции, идет, вопреки всем своим обещаниям, не от абстрактного к конкретному, а наоборот, растворяет конкретное в абстрактном. Империалистская война есть одна из функций финансового капитала, т.е. буржуазии определенного возраста, опирающейся на капитал определенной структуры, именно монополистский капитал. Такое определение достаточно конкретно для основных политических выводов. Но распространяя термин: империалистская война также и на советское государство, Шахтман у самого себя вырывает почву из-под ног. Чтобы получить хотя бы внешнее право называть одним и тем же именем экспансию финансового капитала и экспансию рабочего государства, Шахтман вынужден вообще отвлечься от социальной структуры обоих государств, объявив ее… абстракцией. Так играя в прятки с марксизмом, Шахтман конкретное именует абстрактным, а абстрактное выдает за конкретное!

Эта теоретически возмутительная игра не случайна. Назвать «империализмом» всякий территориальный захват готов решительно всякий мелкий буржуа в Соединенных Штатах, особенно теперь, когда Соединенные Штаты не занимаются территориальными приобретениями. Но скажите тому же мелкому буржуа, что империализмом является вся вообще внешняя политика финансового капитала, независимо от того, занимается ли он в данное время аннексиями или «защищает» Финляндию от аннексий, — и наш мелкий буржуа отпрыгнет в священном негодовании. Конечно, вожди оппозиции весьма отличаются от среднего мелкого буржуа, по своим целям и по своему политическому уровню. Но увы, корни мышления у них общие. Мелкий буржуа неизменно стремится оторвать политические явления от их социального фундамента, ибо классовый подход к фактам органически враждебен положению и воспитанию мелкого буржуа.

Конъюнктурное пораженчество, или Колумбово яйцо.

Проверим теперь на особенно важном вопросе, как Шахтман справляется с «реальностями живых событий» при помощи теоретической дыры. «Мы никогда не поддерживали — пишет он — интернациональную политику Кремля… Но что такое война? Война есть продолжение политики другими средствами. Тогда почему же мы должны поддерживать войну, которая является продолжением интернациональной политики, которую мы не поддерживали и не поддерживаем» (стр. 12). Этому рассуждению нельзя отказать в цельности. В форме голого силлогизма здесь дана законченная теория пораженчества. Просто, как Колумбово яйцо! Так как мы никогда не поддерживаем интернациональную политику Кремля, то мы никогда не должны защищать СССР. Так и надо говорить.

Политику Кремля, внутреннюю и внешнюю, мы отвергали до германо-советского пакта и до вторжения Красной армии в Польшу. Значит «реальность событий» прошлого года тут не причем. Если мы в прошлом были оборонцами по отношению к СССР, то только вследствие непоследовательности. Шахтман ревизует не только нынешнюю политику Четвертого Интернационала, но и прошлую. Раз мы против Сталина, значит мы должны быть и против СССР. Сталин такого мнения держится уже давно. Шахтман пришел к этому выводу только недавно. Из отвержения политики Кремля вытекает полное и безраздельное пораженчество. Так и надо говорить!

Однако, у Шахтмана не хватает на это духу. Одной страницей раньше он пишет: «Мы говорили — меньшинство продолжает говорить и ныне, — что, если империалисты атакуют Советский Союз с целью сокрушить последние завоевания Октябрьской революции и превратить Россию в группу колоний, мы будем защищать Советский Союз безусловно» (стр. 11). Позвольте, позвольте, позвольте! Международная политика Кремля реакционна, война есть продолжение реакционной политики, мы не можем поддерживать реакционной войны. Как же это неожиданно оказывается, что если злые империалисты «нападут», и если у злых империалистов будет непохвальная цель превратить СССР в колонию, тогда, при этих исключительных «условиях», Шахтман будет защищать СССР… «безусловно». Где тут смысл? Где тут логика? Или Шахтман, по примеру Бернама, тоже относит логику к области религии и других музейных вещей?

Разгадка путаницы в том, что фраза: «мы никогда не поддерживали интернациональную политику Кремля» есть абстракция; её надо расчленить и конкретизировать. В своей внешней политике, как и внутренней, бюрократия защищает прежде всего свои собственные паразитарные интересы. Постольку мы ведем против неё смертельную борьбу. Но в последней инстанции через интересы бюрократии преломляются, в крайне искаженном виде, интересы рабочего государства. Эти интересы мы защищаем — своими методами. Так, мы вовсе не боремся против того, что бюрократия охраняет (по-своему!) государственную собственность, монополию внешней торговли или отказывается платить царские долги. Между тем в войне между СССР и капиталистическим миром — независимо от поводов войны и «целей» того или другого правительства — дело будет идти о судьбе этих именно исторических завоеваний, которые мы защищаем безусловно, т.е. независимо от реакционной политики бюрократии. Вопрос сводится, следовательно — в последней и решающей инстанции — к классовой природе СССР.

Политику пораженчества Ленин выводил из империалистского характера войны; но он на этом не останавливался: империалистский характер войны он выводил из определенной стадии в развитии капиталистического режима и его правящего класса. Именно потому, что характер войны определяется классовым характером общества и государства, Ленин рекомендовал, при определении нашей политики по отношению к империалистской войне, отвлекаться от таких «конкретных» обстоятельства, как демократия и монархия, агрессия и национальная защита. В противовес этому Шахтман предлагает нам поставить пораженчество в зависимость от конъюнктурных условий. Классовый характер СССР и Финляндии для этого пораженчества безразличен. Достаточны: реакционные черты бюрократии и «агрессия». Когда аэропланы и пушки из Англии, Франции или Соединенных Штатов ввозятся в Финляндию, это для определения политики Шахтмана не имеет значения. Но когда в Финляндию вступят английские войска, тогда Шахтман поставит термометр под мышку Чемберлену и определит, какие у него намерения: только ли спасать Финляндию от империалистской политики Кремля или сверх того еще опрокинуть «последние остатки завоеваний Октябрьской революции». В строгом соответствии с показаниями термометра пораженец Шахтман готов превратиться в оборонца. Вот что значит отказаться от абстрактных принципов в пользу «реальности событий»!

Шахтман, как мы уже знаем, настойчиво требует указания прецедентов: где и когда в прошлом вожди оппозиции проявляли мелко-буржуазный оппортунизм? Ответ, который я уже дал ему на этот счет, следует дополнить здесь двумя письмами, которыми мы обменялись с ним по вопросу об оборончестве и методах оборончества, в связи с событиями испанской революции. 18 сентября 1937 Шахтман писал мне:

«… Вы говорите, „Если бы мы имели члена партии в Кортесе, то он бы проголосовал противвоенного бюджета Негрина“. Если это не типографская ошибка, то это кажется нам недоразумением. Если, как мы все утверждаем, элемент империалистской войны не преобладает в настоящий момент в борьбе в Испании, и если решающий элемент, это все еще борьба между гниющей буржуазной демократией, и со всем, что из этого вытекает, с одной стороны, а с другой стороны, с фашизмом, и если, дальше, мы обязаны оказать военную помощь в борьбе против фашизма, то мы не понимаем, как можно голосовать в Кортесе против военного бюджета. … Если большевика-ленинца на фронте в Хуэска спросят его социалистические товарищи, почему его представитель в Кортесе проголосовал против предложения Негрина выделить миллион песет на покупку винтовок для фронта, то что мог бы тогда ответить большевик-ленинец? Нам кажется, что хорошего ответа у него не нашлось бы…» (подчеркнуто мною).

Письмо поразило меня. Шахтман готов был выразить доверие предательскому правительству Негрина на том чисто-отрицательном основании, что «элемент империалистской войны» не является господствующим в Испании.

Я ответил Шахтману 20 сентября 1937 г.:

«Проголосовать за военный бюджет правительства Негрина означало бы выразить ему политическое доверие… Это было бы преступлением. Как объяснить наше поведение перед рабочими анархистами? Очень просто: мы нисколько не доверяем в способность этого правительства вести войну и обеспечить победу. Мы обвиняем это правительство в защите богачей и в море бедных голодом. Это правительство нужно сбросить. До тех пор пока мы недостаточно сильны заменить его, мы сражаемся под его командой. Но при всяком случае мы открыто выражаем наше несогласие с ним: это единственная возможность мобилизовать массы политически против этого правительства, и подготовить его свержение. Любая иная линия являлась бы предательством революции».

Тон моего ответа лишь слабо отражает то … изумление, которое вызвала во мне оппортунистическая позиция Шахтмана. Отдельные ошибки, разумеется, неизбежны. Но сейчас, через 212 г., эта переписка освещается новым светом. Раз мы защищаем буржуазную демократию против фашизма, — так рассуждал Шахтман, — то мы не можем отказать в доверии буржуазному правительству. В применении к СССР та же теорема превращена в обратную: раз мы не доверяем кремлевскому правительству, то мы не можем защищать рабочее государство. Мнимый радикализм и на этот раз есть только оборотная сторона оппортунизма.

Сравнение с буржуазными войнами.

Шахтман напоминает нам, что войны буржуазии в один период были прогрессивны, в другой — стали реакционны, и что поэтому недостаточно дать классовое определение государства, ведущего войну. Это рассуждение не выясняет вопрос, а запутывает его. Буржуазные войны могли быть прогрессивны, когда весь буржуазный режим был прогрессивным, другими словами, когда буржуазная собственность, в противовес феодальной, являлась фактором движения и роста. Буржуазные войны стали реакционными, когда буржуазная собственность стала тормозом развития. Хочет ли Шахтман сказать в отношении СССР, что государственная собственность на средства производства успела стать тормозом развития, и что расширение этой собственности на другие страны является элементом экономической реакции? Шахтман этого явно не хочет сказать. Он просто не доводит собственных мыслей до конца.

Пример национальных буржуазных войн действительно заключает в себе чрезвычайно поучительный урок, но Шахтман прошел мимо него, не задумавшись. Маркс и Энгельс стремились к объединенной республиканской Германии. В войне 1870-71 гг., они стояли на стороне немцев несмотря на то, что борьба за объединение эксплоатировалась и искажалась династическими паразитами.

Шахтман ссылается на то, что Маркс и Энгельс немедленно же повернулись против Пруссии, когда она аннексировала Эльзас и Лотарингию. Но этот поворот только ярче иллюстрирует нашу мысль. Нельзя ни на минуту забывать, что дело шло о войне между двумя буржуазными государствами. Таким образом классовый знаменатель был общим у обоих лагерей. Решать, на какой стороне было «меньшее зло», — поскольку история вообще оставляла выбор — можно было только в зависимости от дополнительных факторов. Со стороны немцев дело шло о создании национального буржуазного государства, как арены хозяйства и культуры. Национальноегосударство являлось в тот период прогрессивным фактором истории. Постольку Маркс и Энгельс стояли на стороне немцев, несмотря на Гогенцоллерна и его юнкеров. Аннексия Эльзаса и Лотарингии нарушала принцип национального государства, как в отношении Франции, так и в отношении Германии и подготовляла войну реванша. Естественно, если Маркс и Энгельс резко повернулись против Пруссии. Они при этом отнюдь не рисковали оказать услугу низшей системе хозяйства против высшей, так как в обоих лагерях, повторяем, господствовали буржуазные отношения. Еслиб Франция была в 1870 г. рабочим государством, Маркс и Энгельс с самого начала были бы на её стороне, так как они — неловко снова напоминать об этом — руководствовались во всей своей деятельности классовым критерием.

Сейчас для старых капиталистических стран дело вовсе не идет о решении национальных задач. Наоборот, человечество страдает от противоречия между производительными силами и слишком тесными рамками национального государства. Плановое хозяйство на основе обобществленной собственности, независимо от национальных границ, является задачей международного пролетариата, прежде всего — в Европе. Эта задача и выражается нашим лозунгом «Социалистические Соединенные Штаты Европы». Экспроприация собственников в Польше, как и в Финляндии сама по себе является прогрессивным фактором. Бюрократические методы Кремля занимают такое же место в этом процессе, как династические методы Гогенцоллерна — в объединении Германии. Когда мы стоим перед необходимостью выбора между защитой реакционных форм собственности при помощи реакционных мер и введением прогрессивных форм собственности при помощи бюрократических мер, мы вовсе не ставим обе стороны на одну доску, а выбираем меньшее зло. В этом так же мало «капитуляции» перед сталинизмом, как мало было капитуляции перед Гогенцоллерном в политике Маркса и Энгельса. Незачем прибавлять, что роль Гогенцоллерна в войне 1870-71 гг. совершенно не оправдывала общей исторической роли династии, ни самого её существования.

Еще раз о Польше.

Мое замечание, что Кремль своими бюрократическими методами дал в Польше толчок социалистической революции, Шахтман превратил в утверждение, будто, по-моему, возможна «бюрократическая революция» пролетариата. Это не только не правильно, но и не лояльно. Мое выражение строго взвешено. Речь идет не о «бюрократической революции», а только о бюрократическом толчке. Отрицать этот толчок значит отрицать очевидность. Народные массы в Западной Украйне и Белоруссии, во всяком случае, почувствовали толчок, поняли его смысл и воспользовались им для совершения радикального переворота в отношениях собственности. Революционная партия, которая не заметила бы вовремя толчка и отказалась бы использовать его, была бы годна только для мусорного ящика.

Толчок в направлении социалистической революции был возможен только потому, что бюрократия СССР сидит корнями в экономике рабочего государства. Революционное развитие «толчка» украинскими и белорусскими массами было возможно в силу классовых отношений в оккупированных областях и в силу примера Октябрьской революции. Наконец, быстрое удушение или полуудушение революционного движения масс было возможно благодаря изолированности этого движения и могуществу московской бюрократии. Кто не понял диалектического взаимодействия трех факторов: рабочего государства, угнетенных масс и бонапартистской бюрократии, тому лучше воздерживаться от разглагольствований о событиях в Польше.

При выборах в Народные собрания Западной Украйны и Западной Белоруссии избирательная программа, предписанная, разумеется, из Кремля, заключала в себе три важнейших пункта: присоединение обеих провинций к СССР; конфискация помещичьих земель в пользу крестьян; национализация крупной промышленности и банков. Украинские демократы, судя по их поведению, считают, что быть объединенными под властью одного государства, есть меньшее зло. И, с точки зрения дальнейшей борьбы за независимость, они правы. Что касается двух других пунктов программы, то, казалось бы, в нашей среде сомнений в их прогрессивности быть не может. Пытаясь оспорить очевидность, именно, что только социальные основы СССР могли навязать Кремлю социально-революционную программу, Шахтман ссылается на Литву, Эстонию и Латвию, где все осталось по старому. Удивительный аргумент! Никто не говорит, что советская бюрократия всегда и всюду хочет и может совершить экспроприацию буржуазии. Мы говорим лишь, что никакое другое правительство не могло бы совершить того социального переворота, который кремлевская бюрократия, несмотря на свой союз с Гитлером, увидела себя вынужденной санкционировать в Восточной Польше: без того она не могла бы включить её в состав СССР.

О самом перевороте Шахтман знает. Отрицать его он не может. Объяснить его он не способен. Но он все же пытается спасти лицо.

«В польской Украйне и Белоруссии, где классовая эксплоатация усиливалась национальным гнетом, — пишет он, — крестьяне начали захватывать землю сами, изгонять помещиков, которые уже были наполовину в бегах» и т.д. (стр. 15).

Красная армия не имела, оказывается, ко всему этому никакого отношения. Она вступила в Польшу только, «как контр-революционная сила», чтобы подавить движение. Почему, однако, рабочие и крестьяне не устроили революции в захваченной Гитлером западной Польше? Почему оттуда бежали, главным образом, революционеры, «демократы» и евреи, а из восточной Польши — главным образом помещики и капиталисты? Шахтману некогда над этим задумываться: он спешит объяснить мне, что идея «бюрократической революции» есть абсурд, ибо освобождение рабочих может быть только делом самих рабочих. Не в праве ли мы повторить, что Шахтман явно чувствует себя в детской комнате?

В парижском органе меньшевиков, которые, если возможно, еще более «непримиримо» относятся к кремлевской внешней политике, чем Шахтман, рассказывается: «в деревнях, — часто уже при приближении советских войск (т.е. еще до их вступления в данный район, Л. Т.) — возникали всюду крестьянские комитеты, первичные органы крестьянского революционного самоуправления»… Военные власти спешили, разумеется подчинить эти комитеты установленным ими в городских центрах бюрократическим органам, но они все же оказались вынуждены опереться на крестьянские комитеты, ибо без них проведение аграрной революции было бы невозможно.

Вождь меньшевиков Дан писал 19 октября:

«по единодушному свидетельству всех наблюдателей, появление советской армии и советской бюрократии дает не только в оккупированной ими территории, но и за её пределами… толчок (!!!) общественному возбуждению и социальным преобразованиям».

«Толчок», как видим, выдуман не мною, а «единодушно засвидетельствован всеми наблюдателями», у которых есть глаза и уши. Дан идет дальше, высказывая предположение, что «рожденные этим толчком волны не только сравнительно скоро и сильно ударят по Германии, но, в той или иной степени, докатятся и до других государств».

Другой меньшевистский автор пишет:

«как ни старались в Кремле избегнуть всего, от чего еще веет великой революцией, самый факт вступления советских войск в пределы восточной Польши, с её давно пережившими себя полуфеодальными аграрными отношениями, должен был вызвать бурное аграрное движение: при приближении советских войск крестьяне начинали захватывать помещичьи земли и создавать крестьянские комитеты».

Обратите внимание: при приближении советских войск, а вовсе не при их удалении, как должно было бы вытекать из слов Шахтмана. Я привожу свидетельство меньшевиков, потому что они очень хорошо информированы из источников дружественной им польской и еврейской эмиграции, обосновавшейся во Франции, и потому что, капитулировав перед французской буржуазией, эти господа никак не могут быть заподозрены в капитуляции перед сталинизмом.

Свидетельство меньшевиков подтверждается к тому же корреспондентами буржуазной прессы.

«Аграрная революция в Советской Польше развилась в стихийное движение. Как только распрастранилось известие, что Красная Армия перешла реку Збруч, крестьяне начали передел помещичьей земли. Первыми получили землю малоземельные крестьяне, и таким образом примерно 30 процентов сельскохозяйственных земель было экспроприировано» („New York Times», 17 января 1940 г.).

В виде нового возражения, Шахтман преподносит мне мои собственные слова насчет того, что экспроприация собственников в восточной Польше не может изменить нашу оценку общей политики Кремля. Конечно, не может! Никто этого не предлагает. При помощи Коминтерна Кремль дезориентировал и деморализовал рабочий класс, чем не только облегчил взрыв новой империалистской войны, но и чрезвычайно затруднил использование этой войны для революции. По сравнению с этими преступлениями социальный переворот в двух провинциях, оплаченный к тому же закабалением Польши, имеет, конечно, второстепенное значение и не меняет общего реакционного характера политики Кремля. Но, по инициативе самой оппозиции, вопрос поставлен сейчас не об общей политике, а об её конкретном преломлении в определенных условиях времени и места. Для крестьян Галиции и Западной Белоруссии аграрный переворот имел величайшее значение. Четвертый Интернационал не мог бойкотировать этот переворот на том основании, что инициатива исходит от реакционной бюрократии. Прямым долгом было принять участие в перевороте на стороне рабочих и крестьян и, постольку, на стороне Красной армии. В то же время необходимо было неутомимо разъяснять массам общий реакционный характер политики Кремля и те опасности, какие она несет оккупированным областям. Уметь соединить эти две задачи или, вернее, две стороны одной и той же задачи — в этом и состоит большевистская политика.

Еще раз о Финляндии.

Обнаружив столь своеобразное понимание событий в Польше, Шахтман с удвоенным авторитетом обрушивается на меня по поводу событий в Финляндии. В статье о «мелко-буржуазной оппозиции» я писал, что «советско-финская война, видимо, уже начинает дополняться гражданской войной, в которой Красная армия на данной стадии находится в том же лагере, что финские мелкие крестьяне и рабочие». Эта крайне осторожная формула не встретила одобрения сурового судьи. Уже моя оценка событий в Польше выбила его из равновесия. «Я нахожу еще меньше (доказательств) для ваших — как бы сказать? — изумительных замечаний насчет Финляндии», пишет Шахтман на стр. 15 своего «Письма». Очень сожалею, что Шахтман изумился вместо того, чтобы подумать.

В Прибалтике Кремль ограничил свои задачи стратегическими выгодами, с несомненным расчетом на то, что опорные военные базы позволят в дальнейшем советизировать и эти бывшие части царской империи. Успехи в Прибалтике, достигнутые дипломатическими угрозами, натолкнулись, однако, на сопротивление Финляндии. Примириться с этим сопротивлением означало бы для Кремля поставить под знак вопроса свой «престиж» и тем самым свои успехи в Эстонии, Латвии и Литве. Так, вопреки первоначальным планам, Кремль счел себя вынужденным прибегнуть к военной силе. Тем самым, перед каждым мыслящим человеком возник вопрос: хочет ли Кремль просто напугать финляндскую буржуазию и вынудить её к уступкам или же его задачи идут теперь дальше? На этот вопрос, конечно, не могло быть «автоматического» ответа. Надо было — в свете общих тенденций — ориентироваться по конкретным признакам. Вожди оппозиции оказались к этому не способны.

Военные действия начались 30 ноября. В тот же день Центральный Комитет финляндской коммунистической партии, пребывающий несомненно в Ленинграде или Москве, обратился по радио с воззванием к трудовому народу Финляндии. «Второй раз в истории Финляндии — гласит воззвание — финский рабочий класс начинает открытую борьбу против гнета плутократии. Первый опыт рабочих и торпарей в 1918 г., окончился победой капиталистов и помещиков. На этот раз… должен победить трудовой народ!» Уже одно это воззвание ясно показывало, что дело идет не о попытке запугать буржуазное правительство Финляндии, а о плане вызвать в стране восстание и дополнить вторжение Красной армии гражданской войной.

В опубликованной 2 декабря декларации так называемого Народного правительства говорится: «В разных частях страны народ уже восстал и провозгласил создание демократической республики». Это утверждение, видимо, вымышлено, иначе манифест назвал бы те места, где произошли попытки восстания. Возможно, однако, что отдельные попытки, подготовленные извне, закончились неудачей, и что именно поэтому лучше было не уточнять вопроса. Во всяком случае, сообщение о «восстаниях» означало призыв к восстанию. Более того, декларация сообщала о формировании «первого финского корпуса, который в ходе предстоящих боев будет пополняться добровольцами из революционных рабочих и крестьян». Было ли в «корпусе» 1000 человек или только 100, значение «корпуса» для определения политики Кремля являлось бесспорным. Одновременно телеграммы сообщали об экспроприации крупных земледельцев в пограничной полосе. Нет ни малейших оснований сомневаться, что так оно и происходило во время первого продвижения Красной армии. Но даже, если считать и эти сообщения выдумкой, они полностью сохраняют значение, в качестве призыва к аграрной революции. Я имел таким образом все основания заявить, что «советско-финская война, видимо, уже начинает дополняться гражданской войной.» Правда, в начале декабря я имел в своем расположении только часть этих данных. Но на фоне общей обстановки и, позволю себе прибавить, с помощью понимания её внутренней логики, отдельные симптомы позволяли сделать необходимые выводы о направлении всей борьбы. Без таких полу-априорных выводов можно быть только резонером-наблюдателем, но никак не активным участником событий.

Почему, однако, призыв «Народного правительства» не встретил непосредственного массового отклика? По трем причинам: во-первых, в Финляндии полностью царит ныне реакционная военщина, поддерживаемая не только буржуазией, но и верхними слоями крестьянства и рабочей бюрократией; во-вторых, политика Коминтерна успела превратить финляндскую компартию в незначительную величину; в третьих, режим СССР отнюдь не способен вызывать энтузиазм в финляндских трудящихся массах. Даже на Украйне в 1918-1920 гг. крестьяне очень медленно отзывались на призывы к захвату помещичьих земель, ибо местная советская власть была еще слаба, а каждый успех белых влек за собой беспощадные карательные экспедиции. Тем менее приходится удивляться, если финские крестьяне-бедняки медлят откликаться на призыв к аграрной революции. Чтобы сдвинуть с места крестьян, нужны были бы серьезные успехи Красной армии. Между тем, после первого плохо подготовленного продвижения, Красная армия терпела одни неудачи. При таких условиях не могло быть и речи о восстании крестьян. Самостоятельной гражданской войны в Финляндии на данной стадии нельзя было ждать: мое предположение говорило совершенно точно о дополнении военных операций мерами гражданской войны. Я имел в виду — по крайней мере, до разгрома финляндской армии — лишь оккупированную территорию и смежные с нею районы.

Сегодня, 17 января, когда пишутся эти строки, телеграммы из финляндского источника сообщают, что в одну из пограничных провинций вторглись отряды финских эмигрантов, и что там в буквальном смысле брат убивает брата. Что это, как не эпизод гражданской войны? Не может быть, во всяком случае, ни малейшего сомнения в том, что новое продвижение Красной армии в Финляндию, будет на каждом шагу подтверждать нашу общую оценку войны. У Шахтмана нет ни анализа событий ни намека на прогноз. Он ограничивается благородным негодованием и, поэтому, на каждом шагу попадает впросак.

Декларация «Народного правительства» призывает к рабочему контролю. Какое это может иметь значение? — восклицает Шахтман. Рабочего контроля нет в СССР, откуда же ему взяться в Финляндии? Увы, Шахтман обнаруживает полное непонимание обстановки. В СССР рабочий контроль есть давно превзойденный этап. От контроля над буржуазией там перешли к управлению национализованным производством. От управления рабочих — к командованию бюрократии. Новый рабочий контроль означал бы теперь контроль над бюрократией. Он мог бы быть создан не иначе, как в результате успешного восстания против бюрократии. В Финляндии рабочий контроль означает пока еще только вытеснение туземной буржуазии, место которой рассчитывает занять бюрократия. Не нужно к тому же думать, будто Кремль так глуп, что собирается управлять Восточной Польшей или Финляндией при помощи импортированных комиссаров. Самая неотложная задача Кремля — извлечь новый административный аппарат из трудящегося населения оккупированных областей. Эта задача может быть разрешена лишь в несколько этапов. Первым этапом являются крестьянские комитеты и комитеты рабочего контроля*.

* Эта статья была уже написана, когда мы прочитали в «New York Times» от 17 января следующие строки о бывшей Восточной Польше:

«В промышленности, резкие меры экспроприации в обширном объеме еще не были проведены. Основные центры банковской системы, железные дороги и многие крупные промышленные предприятия являлись государственными задолго до русской оккупации. В средних и мелких предприятиях рабочие осуществляют сейчас рабочий контроль над производством.

«Промышленники формально остаются владельцами в собственных предприятиях, но они вынуждены представлять рабочим делегатам для их обсуждения сметки о производственных расходах, и так далее. Эти последние, совместно с предпринимателями устанавливают заработные платы, условия труда и «справедливую норму прибыли» для промышленника».

Мы видим, что «конкретность живых событий» совершенно не подчиняется педантским и безжизненным схемам вождей оппозиции. Между тем, наши «абстракции» превращаются в плоть и кровь. — Л. Т.

Шахтман цепляется даже за то, что программа Куусинена «есть формально программа буржуазной демократии». Хочет он этим сказать, что Кремль больше заинтересован в насаждении буржуазной демократии в Финляндии, чем во включении Финляндии в состав СССР? Шахтман сам не знает, что хочет сказать. В Испании, которую Москва не собиралась присоединять к СССР, дело действительно шло о том, чтобы показать способность Кремля охранять буржуазную демократию от пролетарской революции. Эта задача вытекала из интересов кремлевской бюрократии в определенной международной обстановке. Сейчас обстановка другая. Кремль не собирается доказывать свою полезность Франции, Англии и Соединенным Штатам. Финляндию он, как показывают его действия, твердо решил советизировать, — сразу или в два этапа. Программа правительства Куусинена, если уж подходить с «формальной» точки зрения, не отличается от программы большевиков в ноябре 1917 г. Правда, Шахтман издевается над тем, что я вообще придаю значение декларации «идиота» Куусинена. Я позволю себе, однако, думать, что «идиот» Куусинен, действующий под указку Кремля и при поддержке Красной армии, представляет собою несравненно более серьезный политический фактор, чем десятки легкомысленных умников, не желающих вдумываться во внутреннюю логику (диалектику) событий.

В результате своего замечательного анализа Шахтман на этот раз открыто предлагает пораженческуюполитику по отношению к СССР, прибавляя, на всякий случай, что он отнюдь не перестает быть при этом «патриотом своего класса». Принимаем к сведению. На беду, однако, вождь меньшевиков Дан еще 12 ноября писал, что в случае, если бы Советский Союз вторгся в Финляндию, мировой пролетариат «должен был бы занять определенно пораженческую позицию по отношению к этому насильнику». («Социалистический Вестник», № 19-20, стр. 43). Надо прибавить, что при режиме Керенского Дан был неистовым оборонцем; пораженцем он не был даже при царизме. Только вторжение Красной армии в Финляндию сделало Дана пораженцем. Разумеется, он не перестает быть при этом «патриотом своего класса». Какого именно? Вопрос не лишен интереса. В отношении анализа событий Шахтман разошелся с Даном, который ближе к театру действий и не может заменять фактов вымыслами; зато в отношении «конкретных политических выводов» Шахтман оказался «патриотом» того же класса, что и Дан. В социологии Маркса этот класс, с разрешения оппозиции, называется мелкой буржуазией.

Теория «блоков».

Чтоб оправдать свой блок с Бернамом и Эберном — против пролетарского крыла партии, против программы Четвертого Интернационала и против марксистского метода — Шахтман не пощадил историю революционного движения, которую он — по собственным словам — специально изучал, чтоб передать великие традиции новому поколению. Цель, разумеется, прекрасна. Но она требует научного метода. Между тем Шахтман начал с того, что принес научный метод в жертву блоку. Его исторические примеры произвольны, не продуманы и прямо ложны.

Не всякое сотрудничество есть блок, в собственном смысле слова. Нередки эпизодические соглашения, которые отнюдь не превращаются и не стремятся превратиться в длительный блок. С другой стороны, принадлежность к одной и той же партии вряд ли может быть названа блоком. Мы с т. Бернамом принадлежим (и, надеюсь, будем принадлежать до конца) к одной и той же международной партии; но это все же не блок. Две партии могут заключить между собою длительный блок против общего врага: такова политика «народных фронтов». Внутри одной и той же партии близкие, но не совпадающие тенденции могут заключить блок против третьей фракции.

Для оценки внутрипартийных блоков решающее значение имеют прежде всего два вопроса: 1) против кого или чего блок направлен? 2) каково соотношение сил внутри блока? Так, для борьбы против шовинизма внутри собственной партии вполне допустим блок интернационалистов с центристами. Результат блока будет в этом случае зависеть от ясности программы интернационалистов, от спаянности и дисциплинированности, ибо эти черты бывают нередко важнее для определения соотношения сил, чем голая численность.

Шахтман как мы уже слышали, ссылается на блок Ленина с Богдановым. Что Ленин не делал Богданову ни малейших теоретических уступок, уже сказано. Сейчас нас интересует политическая сторона «блока». Нужно прежде всего сказать, что дело шло в сущности не о блоке, а о сотрудничестве в общей организации. Большевистская фракция вела независимое существование. Ленин не вступал с Богдановым в «блок» против других течений собственной организации. Наоборот, он вступал в блок даже с большевиками-примиренцами (Дубровинский, Рыков и др.) против теоретических ересей Богданова. По существу вопрос шел у Ленина о том, можно ли оставаться с Богдановым в одной и той же организации, которая именовалась «фракцией», но имела все черты партии. Если Шахтман не рассматривает оппозицию, как независимую организацию, то его ссылка на «блок» Ленина — Богданова рассыпается прахом.

Но ошибка аналогии этим не ограничивается. Большевистская фракция-партия вела борьбу с меньшевизмом, который в это время уже окончательно обнаружил себя, как мелко-буржуазная агентура либеральной буржуазии. Это гораздо более серьезно, чем обвинение в так называемом «бюрократическом консерватизме», классовых корней которого Шахтман не пытается даже определить. Сотрудничество Ленина с Богдановым являлось сотрудничеством пролетарской тенденции с сектантски-центристской против мелко-буржуазного оппортунизма. Классовые линии ясны. «Блок» (если употреблять в данном случае это слово) оправдан.

Не лишена, однако, значения дальнейшая история «блока». В письме к Горькому, которое Шахтман цитирует, Ленин выражал надежду на то, что удастся отделить политические вопросы от чисто философских. Шахтман забывает прибавить, что надежда Ленина совершенно не оправдалась. Разногласия прошли от вершин философии по всем вопросам, до самых злободневных. Если «блок не скомпрометировал большевизм, то только потому, что у Ленина была законченная программа, правильный метод, тесно спаянная фракция, в которой группа Богданова составляла небольшое и неустойчивое меньшинство.

Шахтман заключил с Бернамом и Эберном блок против пролетарского крыла собственной партии. Выскочить из этого нельзя. Соотношение сил в блоке полностью против Шахтмана. У Эберна есть фракция. Бернам, при содействии Шахтмана, может создать подобие фракции из интеллигентов, разочарованных в большевизме. Ни самостоятельной программы, ни самостоятельного метода, ни самостоятельной фракции у Шахтмана нет. Эклектический характер «программы» определяется противоречивыми тенденциями блока. В случае распада блока, — а распад неизбежен, — Шахтман выйдет из борьбы только с ущербом для партии и для себя.

Шахтман ссылается далее на то, что в 1917 году Ленин и Троцкий объединились после долгой борьбы, и неправильно было поэтому напоминать им их прошлые разногласия. Пример этот несколько скомпрометирован тем, что Шахтман однажды уже использовал его для объяснения своего блока с… Кэнноном против Эберна. Но и помимо этого неприятного обстоятельства историческая аналогия ложна в корне. Вступив в партию большевиков, Троцкий признал полностью и целиком правильность ленинских методов построения партии. В то же время непримиримая классовая тенденция большевизма успела исправить неправильный прогноз. Если мы не поднимали в 1917 г. заново вопроса о «перманентной революции», то потому что он для обеих сторон был уже разрешен самим ходом вещей. Базой совместной работы были не субъективные и конъюнктурные комбинации, а пролетарская революция. Это — солидная база. К тому же дело шло не о «блоке», а об объединении в одной партии — против буржуазии и её мелкобуржуазной агентуры. Внутри партии октябрьский блок Ленина-Троцкого был направлен против мелкобуржуазных колебаний в вопросе о восстании.

Не менее поверхностна ссылка Шахтмана на блок Троцкого с Зиновьевым в 1926 г. Борьба шла тогда не против «бюрократического консерватизма», как психологической черты некоторых неприятных индивидуумов, а против могущественнейшей в мире бюрократии, с её привилегиями, самовластием и реакционной политикой. Широта допустимых разногласий в блоке определяется характером противника.

Соотношение элементов внутри блока тоже было совершенно иное. Оппозиция 1923 г. имела свою программу и свои кадры, вовсе не интеллигентские, как утверждает Шахтман, вслед за сталинцами, а преимущественно рабочие. Оппозиция Зиновьева-Каменева, по нашему требованию, признала в особом документе, что оппозиция 1923 г. была права во всех основных вопросах. Тем не менее, так как у нас были разные традиции, и мы сходились далеко не во всем, слияния не произошло; обе группы оставались самостоятельными фракциями. В некоторых важных вопросах оппозиция 1923 г. делала, правда, оппозиции 1926 г. — против моего голоса — принципиальные уступки*, которые я считал и считаю недопустимыми. То обстоятельство, что я не протестовал открыто против этих уступок, было скорее ошибкой. Но для открытых протестов оставалось вообще немного места: мы работали нелегально. Обе стороны, во всяком случае, хорошо знали мои взгляды на спорные вопросы. Внутри оппозиции 1923 г. 999 из тысячи, если не более, стояли на моей точке зрения, а не на точке зрения Зиновьева или Радека. При таком соотношении двух групп в блоке могли быть те или другие частные ошибки, но не было и тени авантюризма.

* Троцкий имеет в виду, в первую очередь, вопрос о теории перманентной революции, по которому он и его единомышленники расходились с фракцией Зиновьева-Каменева. См. сборник «Перманентная революция» /И-R/.

Совсем иначе обстоит дело с Шахтманом. Кто прав был в прошлом, и в чем именно? Почему Шахтман был сперва с Эберном, потом с Кэнноном, теперь снова с Эберном? Разъяснения самого Шахтмана насчет прошлой ожесточенной борьбы фракций достойны не ответственного политического деятеля, а детской комнаты: немножко Джон был не прав, немножечко Макс, все были немножечко неправы, а теперь все немножечко правы. Кто в чем именно был не прав, об этом ни слова. Традиции нет. Вчерашний день вычеркивается со счетов. И все это почему? Потому, что тов. Шахтман играет роль блуждающей почки в организме партии.

Ища исторических аналогий, Шахтман обходит один пример, с которым его нынешний блок имеет действительное сходство: я имею в виду, так называемый, августовский блок 1912 г. Я принимал активное участие в этом блоке, в известном смысле создавая его. Политически я расходился с меньшевиками по всем основным вопросам. Я расходился так же и с ультра-левыми большевиками, впередовцами. По общему направлению политики я стоял несравненно ближе к большевикам. Но я был против ленинского «режима», ибо не научился еще понимать, что для осуществления революционной цели необходима тесно спаянная, централизованная партия. Так я пришел к эпизодическому блоку, который состоял из разношерстных элементов и оказался направлен против пролетарского крыла партии.

В августовском блоке ликвидаторы имели фракцию. Впередовцы также имели нечто вроде фракции. Я стоял изолированно, имея единомышленников, но не фракцию. Большинство документов было написано мною, и они имели своей целью, обходя принципиальные разногласия, создать подобие единомыслия в конкретных политических вопросах». Ни слова о прошлом! Ленин подверг августовский блок беспощадной критике, и особенно жестокие удары выпали на мою долю. Ленин доказывал, что, так как я политически не схожусь ни с меньшевиками, ни с впередовцами, то моя политика есть авантюризм. Это было сурово, но в этом была правда.

В качестве «смягчающих обстоятельств» укажу на то, что моей задачей было не поддержать правую и ультра-левую фракции против большевиков, а объединить партию в целом. На августовскую конференцию были приглашены также и большевики. Но так как Ленин наотрез отказался объединяться с меньшевиками (в чем он был совершенно прав), то я оказался в противоестественном блоке с меньшевиками и впередовцами. Второе смягчающее обстоятельство состоит в том, что самый феномен большевизма, как подлинно революционной партии, развивался тогда впервые: в практике Второго Интернационала прецедентов не было. Но я этим вовсе не хочу снять вину с себя. Несмотря на концепцию перманентной революции, которая открывала несомненно правильную перспективу, я не освободился в тот период, особенно в организационной области, от черт мелко-буржуазного революционера, болел болезнью примиренчества по отношению к меньшевикам и недоверчивого отношения к ленинскому централизму. Сейчас же после августовской конференции блок стал распадаться на составные части. Через несколько месяцев я стоял уже не только принципиально, но и организационно вне блока.

Я повторяю ныне по адресу Шахтмана тот упрек, который Ленин сделал по моему адресу 27 лет тому назад: «Ваш блок беспринципен». «Ваша политика есть авантюризм». От души желаю, чтобы Шахтман сделал из этих обвинений те выводы, которые в свое время сделал я.

Борющиеся фракции.

Шахтман выражает изумление по поводу того, что Троцкий, «лидер оппозиции 1923 г.», может поддерживать бюрократическую фракцию Кэннона. Здесь, как и в вопросе о рабочем контроле, Шахтман снова обнаруживает отсутствие чувства исторической перспективы. Правда, в оправдание своей диктатуры, советская бюрократия, эксплоатировала принципы большевистского централизма. Но по существу она превращала их в свою противоположность. Это ни в малой степени не компрометирует методы большевизма. Ленин, в течение многих лет воспитывал партию в духе пролетарской дисциплины и сурового централизма. Ему при этом приходилось десятки раз выдерживать атаки со стороны мелко-буржуазных фракций и клик. Большевистский централизм был глубоко прогрессивным фактором, и в конце концов обеспечил победу революции. Не трудно понять, что борьба нынешней оппозиции в Социалистической Рабочей Партии не имеет ничего общего с борьбой русской оппозиции 1923 г. против привилегированной бюрократической касты, зато чрезвычайно похожа на борьбу меньшевиков против большевистского централизма.

Кэннон и его группа являются, по словам оппозиции, «выражением того типа политики, который лучше всего может быть описан, как бюрократический консерватизм». Что это значит? Господство консервативной рабочей бюрократии, участницы в прибылях национальной буржуазии, было бы немыслимо без прямой и косвенной поддержки капиталистического государства. Господство сталинской бюрократии было бы немыслимо без ГПУ, армии, судов и пр. Советская бюрократия поддерживает Сталина именно как бюрократа, который лучше всех других защищает её интересы. Профсоюзная бюрократия поддерживает Грина или Люиса, именно потому, что их пороки, как умелых и ловких бюрократов, обеспечивают материальные интересы рабочей аристократии. На чем же основана тенденция «бюрократического консерватизма» в СРП? Очевидно не на материальных интересах, а на подборе бюрократических индивидуальностей — в противовес другому лагерю, где подбираются новаторы, инициаторы и динамические натуры. Никакой объективной, т.е. социальной основы под «бюрократическим консерватизмом» оппозиция не указывает. Все сводится к чистому психологизму.

В этих условиях всякий мыслящий рабочий скажет: возможно, что т. Кэннон действительно грешит бюрократическими тенденциями — мне трудно судить об этом на расстоянии; но если большинство ЦК и всей партии, отнюдь не заинтересованное в бюрократических «привилегиях», поддерживает Кэннона, значит не за его бюрократические тенденции, а несмотря на них. Значит у него есть какие-то другие достоинства, которые далеко перевешивают этот личный недостаток. Так скажет серьезный член партии. И, по-моему, он будет прав.

В подтверждение своих жалоб и обвинений, вожди оппозиции приводят разрозненные эпизоды и анекдоты, которые в каждой партии насчитываются сотнями и тысячами, причем объективная проверка в большинстве случаев немыслима. Я далек от мысли пускаться в критику анекдотической части оппозиционных документов. Но об одном эпизоде я хочу высказаться, как участник и свидетель. Лидеры оппозиции очень высокомерно рассказывают о том, как легко, будто бы, без критики и размышления, Кэннон и его группа приняли программу переходных требований. Вот что я писал 15 апреля т. Кэннону по поводу выработки программы:

«Мы послали вам проект переходной программы и короткое заявление о рабочей партии. Без вашего визита в Мексику, я бы никогда не смог написать проект программы, потому что я узнал из дискуссии множество важных вещей, позволивших мне писать более открыто и конкретно…»

Шахтман прекрасно знает об этих обстоятельствах, так как он тоже участвовал в прениях.

Слухи, личные догадки и просто сплетни не могут не занимать большого места в мелко-буржуазных кружках, где люди связаны не партийной, а личной связью, и где нет привычки классового подхода к событиям. Из уст в уста передается, что меня посещают исключительно представители большинства и сбивают меня с пути истины. Дорогие товарищи, не верьте этому вздору! Политическую информацию я собираю теми же методами, какими вообще пользуюсь в своих работах. Критическое отношение к информации входит органической частью в политическую физиономию каждого политика. Если я не способен отличить ложные сообщения от правильных, какую цену могут иметь мои суждения вообще?

Я знаю лично не менее 20 членов фракции Эберна. Некоторым из них я обязан дружественной помощью в моей работе, и всех или почти всех их я считаю ценными членами партии. Но в то же время я должен сказать, что всех их отличает, в той или иной степени, налет мелко-буржуазной среды, отсутствие классового опыта и, до известной степени, отсутствие потребности в связи с пролетарским движением. Их положительные черты связывают их с Четвертым Интернационалом. Их отрицательные черты связывают их с наиболее консервативной из всех фракций.

«Противо-интеллигентское настроение стучится в головы членов партии», жалуется документ о «бюрократическом консерватизме» (стр. 25). Этот довод притянут за волосы. Дело идет не о тех интеллигентах, которые полностью перешли на сторону пролетариата, а о тех элементах, которые пытаются перевести партию на позиции мелко-буржуазного эклектизма. «Распространяется пропаганда против Нью-Йорка, — говорит тот же документ, — которая в основе играет на предрассудках, далеко не всегда здоровых». (стр. 25). О каких предрассудках идет речь? Видимо, об антисемитизме. Если в нашей партии имеются антисемитские или иные расовые предрассудки, то с ними нужна беспощадная борьба, при помощи открытых ударов, а не туманных намеков. Но вопрос об еврейской интеллигенции и полуинтеллигенции в Нью-Йорке есть социальный, а не национальный вопрос. В Нью-Йорке имеется огромное количество еврейских пролетариев. Однако, фракция Эберна состоит не из них. Мелко-буржуазные элементы фракции не сумели до сих пор найти путей к еврейским рабочим. Они удовлетворяются собственной средой.

В истории бывало не раз, — вернее сказать, в истории иначе не бывает, — что при переходе партии из одного периода в другой, те элементы, которые в прошлом играли прогрессивную роль, но оказались неспособны своевременно приспособиться к новым задачам, сплачиваются теснее перед опасностью и обнаруживают не свои положительные, а почти исключительно отрицательные черты. Такова именно ныне роль фракции Эберна, при которой Шахтман состоит в качестве журналиста, а Бернам — в качестве теоретического вдохновителя.

«Кэннон знает, — упорствует Шахтман, — каким подлогом является вводить в нынешнюю дискуссию „вопрос об Эберне»; он знает то, что знает всякий осведомленный лидер партии и многие её члены, именно, что в течении нескольких последних лет не было ничего подобного группе Эберна».

Я позволю себе сказать, что, если, кто здесь искажает действительность, то именно Шахтман. Я слежу за развитием внутренних отношений в американской секции около 10 лет. Специфический состав и особая роль нью-йоркской организации стали мне ясны прежде всего. Шахтман, вероятно, помнит, что еще на Принкипо я советовал Центральному Комитету переселиться на время из Нью-Йорка, с его атмосферой мелко-буржуазной склоки, в какой-либо провинциальный промышленный центр. С переездом в Мексику я получил возможность лучше ознакомиться с жизнью Соединенных Штатов, ближе освоиться с английским языком и, благодаря многочисленным посещениям северных друзей, составить себе более живое представление о социальном составе и политической психологии разных группировок. На основании своих личных и непосредственных наблюдений за последние три года я утверждаю, что фракция Эберна потенциально, если не «динамически», существовала непрерывно. Членов фракции Эберна, при некотором политическом опыте, легко узнать не только по социальным признакам, но и по подходу ко всем вопросам. Формально, эти товарищи отрицали существование своей фракции. Был период, когда некоторые из них действительно пытались раствориться в партии. Но они это делали с насилием над собой, и во всех критических вопросах выступали по отношению к партии, как сторона. Они гораздо менее интересовались принципиальными вопросами, в частности вопросом об изменении социального состава партии, чем комбинациями на верхах, личными конфликтами и вообще происшествиями в «штабе». Это школа Эберна. Многих из этих товарищей я настойчиво предупреждал, что вращение в искусственном кругу неизбежно приведет раньше или позже к новому фракционному взрыву.

Вожди оппозиции иронически и пренебрежительно говорят относительно пролетарского состава фракции Кэннона; в их глазах эта случайная «деталь» не имеет никакого значения. Что это, если не мелко-буржуазное высокомерие в сочетании со слепотой? На Втором съезде российской социалдемократии, в 1903 г., где произошел раскол между большевиками и меньшевиками, на несколько десятков делегатов было всего трое рабочих. Все три оказались с большинством. Меньшевики издевались над тем, что Ленин придавал этому факту огромное симптоматическое значение: сами меньшевики позицию трех рабочих объясняли их недостаточной «зрелостью». Но прав, как известно, оказался Ленин.

Если пролетарская часть нашей американской партии является политически «отсталой», то главнейшая задача «передовых» должна была бы состоять в том, чтобы поднять рабочих на более высокий уровень. Почему же нынешняя оппозиция не нашла пути к этим рабочим? Почему она предоставила эту работу «клике Кэннона?» В чем тут дело? Рабочие ли недостаточно хороши для оппозиции? Или же оппозиция не подходит для рабочих?

Нелепо было бы думать, что рабочая часть партии совершенна. Рабочие лишь постепенно дорабатываются до ясного классового сознания. Профессиональные союзы всегда создают питательную среду для оппортунистических уклонов. С этим вопросом мы неизбежно встретимся на одном из ближайших этапов. Партии придется не раз напоминать своим собственным тред-юнионистам, что педагогическое приспособление к более отсталым слоям пролетариата не должно превращаться в политическое приспособление к консервативной бюрократии тред-юнионов. Всякий новый этап развития, всякое расширение рядов партии и усложнение методов её работы открывают не только новые возможности, но и новые опасности. Работники профессиональных союзов, даже самого революционного воспитания, нередко проявляют склонность освободиться от контроля партии. Однако, сейчас дело идет совсем не об этом. Сейчас непролетарская оппозиция, тянущая за собой непролетарское большинство молодежи, пытается пересмотреть нашу теорию, нашу программу, нашу традицию, — и все это легкомысленно, вскользь, для удобства борьбы с «кликой Кэннона». Сейчас неуважение к партии проявляют не тред-юнионисты, а мелко-буржуазные оппозиционеры. Именно для того, чтобы тред-юнионисты не повернулись в дальнейшем спиной к партии, нужно этим мелко-буржуазным оппозиционерам дать решительный отпор.

Нельзя к тому же забывать, что действительные или возможные ошибки товарищей, работающих в профессиональных союзах, отражают давление американского пролетариата, каким он является сегодня. Это — наш класс. Мы перед его давлением не собираемся капитулировать. Но это давление указывает нам вместо с тем нашу основную историческую дорогу. Ошибки оппозиции, наоборот, являются продуктом давления другого, чуждого нам класса. Идеологический разрыв с ним есть элементарное условие дальнейших успехов.

Крайне фальшивы рассуждения оппозиции о молодежи. Разумеется, без завоевания пролетарской молодежи революционная партия развиваться не может. Но беда в том, что у нас есть почти только мелко-буржуазная молодежь, в значительной степени с социалдемократическим, т.е. оппортунистическим прошлым. Лидеры этой молодежи имеют несомненные достоинства и способности, но, увы, воспитаны в духе мелко-буржуазных комбинаторов, и если их не оторвать от привычной среды, если не отправить их в рабочие районы, без всяких высоких чинов, для повседневной черной работы в пролетариате, они могут навсегда погибнуть для революционного движения. По отношению к молодежи, как и во всех других вопросах, Шахтман занял, к сожалению, в корне ложную позицию.

Пора остановиться!

Насколько, под влиянием ложной исходной позиции, снизилась мысль Шахтмана, видно из того, что он изображает мою позицию, как защиту «клики Кэннона», и несколько раз возвращается к тому, что я во Франции столь же ошибочно поддерживал «клику Молинье». Дело сводится к поддержке мною отдельных людей или групп, совершенно независимо от их программы. Пример с Молинье способен только напустить лишнего туману. Попытаемся рассеять его. Молинье обвиняли не в том, что он отступает от программы, а в том, что он проявляет недисциплинированность, произвол, и пускается во всякого рода финансовые авантюры для поддержания партии и своей фракции. Так как Молинье — человек большой энергии и несомненных практических способностей, то я находил необходимым — не только в интересах Молинье, но прежде всего в интересах самой организации, — исчерпать все возможности убеждения и перевоспитания его в духе пролетарской дисциплины. А так как многие из его противников имели его недостатки, но не имели его достоинств, то я всячески убеждал не спешить с расколом, а проверить Молинье еще и еще раз. К этому сводилась моя «защита» Молинье в младенческий период существования нашей французской секции.

Считая терпеливое отношение к заблуждающимся или недисциплинированным товарищам и повторные попытки их революционного перевоспитания абсолютно обязательными, я применял эти методы отнюдь не только по отношению к Молинье. Я делал попытки привлечения и сохранения в партии Курта Ландау, Фильде, Вейсборда, австрийца Фрея, француза Трона и ряда других лиц. Во многих случаях мои попытки оказывались тщетны; в некоторых случаях удалось все же сохранить ценных товарищей.

Во всяком случае, в моем отношении к Молинье не было ни малейших принципиальных уступок. Когда он решил создать газету на основании «четырех лозунгов», взамен нашей программы, и приступил самостоятельно к исполнению этого замысла, я был в числе тех, которые настаивали на его немедленном исключении. Не скрою, однако, что во время учредительного съезда Четвертого Интернационала я был сторонником того, чтобы еще раз проверить Молинье и его группу в рамках Интернационала, если они успели убедиться в ошибочности своей политики. Попытка и на этот раз ни к чему не привела. Но я не отказываюсь повторить ее, при подходящих условиях, снова. Курьезнее всего, что среди крайних противников Молинье были люди, как Верекен и Снефлит, которые, после того, как они порвали с Четвертым Интернационалом, благополучно объединились с Молинье.

Ряд товарищей, которые знакомились с моими архивами, дружески упрекали меня в том, что я тратил и трачу слишком много времени на убеждение «безнадежных» людей. Я отвечал им, что мне приходилось много раз наблюдать, как люди меняются с обстоятельствами, и что я поэтому не склонен объявлять людей «безнадежными» на основании нескольких, хотя бы и серьезных ошибок.

Когда для меня стал ясен тот тупик, в который Шахтман загоняет себя и известную часть партии, я написал ему, что, если бы у меня была возможность, я немедленно сел бы на аэроплан, прибыл бы в Нью-Йорк и спорил бы с ним трижды 24 часа подряд. Я спрашивал его: нельзя ли нам все же встретиться? Шахтман не ответил мне. Это его полное право. Весьма возможно, что те товарищи, которые будут знакомиться с моими архивами, скажут и на этот раз, что мое письмо Шахтману было с моей стороны ложным шагом, и приведут эту мою «ошибку» в связи с моей слишком настойчивой «защитой» Молинье. Они не убедят меня. Формировать международный пролетарский авангард в нынешних условиях есть задача исключительной трудности. Гоняться за отдельными лицами в ущерб принципам было бы, разумеется, преступлением. Но сделать все, чтобы вернуть выдающихся, но ошибающихся товарищей на путь нашей программы, я считал и считаю своим долгом.

Из той самой профсоюзной дискуссии, которую Шахтман использовал явно неудачно, я процитирую слова Ленина, которые Шахтману следует твердо запомнить себе: «всегда ошибка начинается с маленького и становится большой. Всегда разногласия начинаются с маленького. Всякому случалось получать ранку, но если эта ранка начинает загнивать, то может получиться смертельная болезнь». Так говорил Ленин 23 января 1921 г. Не ошибаться нельзя. Все ошибаются, одни — чаще, другие — реже. Долг пролетарского революционера — не упорствовать в ошибке, не ставить амбицию выше интересов дела, а вовремя остановиться. Т. Шахтману пора остановиться! Иначе, царапина, успевшая уже превратиться в нарыв, может довести до гангрены.

24 января 1940 г. Койоакан.

Л. Троцкий.

 

Письмо к Мартину Эберну* §

* Троцкий здесь отвечает на следующее письмо Мартина Эберна:

24 января

Дорогой товарищ Троцкий, В прошлом я оставил без внимания несколько фальшивых заявлений но в вашем открытом письме к товарищу Бернаму я замечаю кроме других вещей следующее: «По поводу моей прошлой статьи т. Эберн, как передают, сказал: «это — раскол». Такого рода отзыв показывает лишь, что Эберну не хватает привязанности к партии и к Интернационалу; он — человек кружка». Эта передача неверна; то есть, она является ложью. Могу ли я узнать, от кого идет эта информация; попробовали ли вы проверить ее?

С товарищеским приветом,

Мартин Эберн

 

29 января 1940 г.

Дорогой товарищ Эберн,

Я получил сообщение о вашем предполагаемом выражении «Это — раскол» от товарища Кэннона. 29 декабря 1939 года он написал следующее:

«Ваш документ уже широко распространен внутри партии. Пока что я слышал лишь два определенных замечания от руководителей меньшинства. Эберн, после того как он прочел титул и несколько первых параграфов заметил Голдману, «Это означает раскол»».

Я знаю Кэннона как надежного товарища и я не имею никакой причины не доверять его сообщению.

Вы говорите, что это сообщение «является лживым». Долгий опыт говорит мне, что во время длинной фракционной борьбы недоразумения такого рода могут случаться даже и в отсутствие злых намерений с той или другой стороны.

Вы спрашиваете, попробовал ли я проверить это сообщение. Вовсе нет. Если бы я передал его в частных письмах, как известный мне факт, то это было бы нелояльным. Но я опубликовал его с заметкой, что «это было мне сообщено» и таким образом дал вам возможность подтвердить или опровергнуть это сообщение. Я думаю что в ходе партийной дискуссии это является наилучшим способом проверки.

Вы пишете в начале письма: «В прошлом я оставил без внимания несколько фальшивых заявлений но в вашем открытом письме я замечаю кроме других вещей…» и т.д. Что здесь означает эта фраза «несколько фальшивых заявлений»? От кого? Что означает фраза «кроме других вещей»? Какие вещи? Не думаете ли вы, что подобные выражения могут быть поняты неопытными товарищами как смутные инсинуации. Если в моей статье есть «несколько фальшивых заявлений» и «других вещей», то было бы лучше их перечислить. Если неверные заявления не происходят от меня то я не понимаю почему вы пишете мне о них. Мне трудно понять, как кто-то может «оставить без внимания» фальшивые заявления если они имеют политическое значение: это может быть понято как невнимание к партии.

Во всяком случае, я с удовольствием замечаю что вы категорически отрицаете фразу «это означает раскол». Я понимаю такой энергичный тон вашего письма в том смысле, что ваше отрицание является больше чем формальным, то есть, что вы отрицаете не только эту цитату, но что вы думаете, как и я, что идея раскола сама по себе является отвратительным предательством Четвертого Интернационала.

С товарищеским приветом.

Лев Троцкий

Переписка между Эберном и Троцким началась в 1929 году вскоре после высылки Троцкого из СССР и состояла из 80-и писем Эберна и 32-х — Троцкого. В целом, письма Эберна касаются организационных вопросов гораздо больше, чем политических или теоретических. В ответ на вышеприведенное письмо Троцкого Эберн написал еще одно письмо, оказавшееся последним в их долгой переписке. Это последнее письмо Эберна было датировано 6 февраля. Оно было огромным, в восемь машинописных страниц длиной. Несмотря на длину, оно не затронуло ни одного теоретического, политического или общественного вопроса, а состояло полностью из фракционного, мелочного разбора: кто, что, когда сказал, кто был в какой группе, кто кого обидел, кто пустил какой слух и т.п. /И-R/.

Два письма к Альберту Голдману §

10 февраля 1940 г.

Дорогой товарищ Голдман,

Я совершенно согласен с вашим письмом от 5 февраля. Если я опубликовал замечание Эберна о расколе, то только для того, чтобы вызвать товарища Эберна и других лидеров оппозиции на открытое и недвусмысленное заявление по этому вопросу — не о якобы тайных намерениях руководителей большинства, а о своих собственных намерениях.

Я уже слышал афоризм о «второстепенных гражданах». Я бы спросил руководителей оппозиции: когда они называют группу соперников «кликой Кэннона» или «консервативными бюрократами» и так далее, то не желают ли они сделать соперников второстепенными гражданами? Я могу добавить, что крайняя чувствительность есть одна из наиболее ярких характеристик каждой мелкобуржуазной группы. Я не знаю, например, хочет ли Шахтман с помощью своего «Открытого письма» сделать второстепенного гражданина из меня. Я заинтересован только в его идеях, не в его психологическом анализе.

Мне кажется иногда, что, возбужденные цепью ошибок, руководители оппозиции подталкивают друг друга к истерии, а затем, чтобы оправдать эту фракционную истерию в собственных глазах, они приписывают злые козни и фантастические замыслы своим противникам. Когда они говорят, что моя переписка с Кэнноном являлась камуфляжем, то я могу лишь пожать плечами.

Наилучшее лечение против мелкобуржуазной истерики — это марксистская объективность. Мы продолжим обсуждение диалектики, марксистской социологии, классовой природы советского государства, характера войны, но вовсе не с абсурдной и преступной целью спровоцировать раскол, а с гораздо более внятной целью убедить важную часть партии и помочь ей перейти с мелкобуржуазной позиции на пролетарскую.

С горячим товарищеским приветом,

Л. Троцкий

 

* * *

19 февраля 1940 г.

Дорогой товарищ Голдман,

Конвенция меньшинства является всего лишь партийным собранием в национальном масштабе*. Поэтому сама по себе она не означает принципиального изменения. Это лишь следующий шаг в том же направлении, плохой шаг по дороге к расколу, но не обязательно — раскол. Вполне возможно, даже вероятно, внутри оппозиции в вопросе о расколе есть две или три тенденции, и цель конвенции состоит в том, чтобы объединить их. На каком основании? Возможно, что руководители в своем состоянии отчаяния и сами не видят другого выхода, кроме раскола.

* Меньшинство СРП собралось на национальную конференцию в г. Кливлэнд 24-25 февраля 1940 г. Эта конференция решила, что в партии существуют два противоречивых крыла и что «партия обязана дать группе, которая окажется в меньшинстве на съезде, право печатать открытый для беспартийной публики политический журнал, который, хотя и защищая общую программу Четвертого Интернационала, сможет в то же время объективно выражать особую позицию своего течения в вопросе о СССР». Большинство партии отвергло это требование /И-R/.

В этих условиях энергичное вмешательство большинства в пользу объединения сделает задачу раскольщиков более трудной. Не сможет ли ваша конференция или, что еще лучше, официальное большинство Национального Комитета или Политического Комитета обратиться к конференции в Кливлэнд с одним единственным вопросом — о единстве партии. В таком письме я не затрагивал бы вопроса о природе Советского Союза или о смешанной войне, иначе это было бы понято как предупреждение о том, что их позиции по этим вопросам исключают их пребывание в партии. Вовсе нет. Вы принимаете их такими, какие они есть, если у них остается настоящая верность к партии и к 4 Интернационалу и они готовы принять единую дисциплину в действии.

С теплым приветом,

Лев Троцкий

 

Обратно в партию! §

21 февраля 1940 г.

Дорогие товарищи,

Руководители Меньшинства еще не ответили на наши теоретические и политические аргументы. Непоследовательность их собственных доводов выявлена в статьях Большинства. А теперь вожди оппозиции перешли к партизанской войне: такой вид борьбы — удел многих побежденных армий. Товарищ А. Голдман метко охарактеризовал новый метод оппозиции в своем циркуляре от 21 февраля. Один из наиболее курьезных примеров этой новой борьбы — это нападка, больше отважная, чем серьезная, со стороны тов. Макдональда в связи с моей статьей в журнале «Liberty». Он, видите ли, не нашел в этой статье анализа противоречивого характера советского государства и «прогрессивной» роли Красной армии. С такой же логикой, с какой он редактирует «The Partisan Review» и свой анализ кронштадтского восстания, он открывает что я «в действительности» сторонник меньшинства, Шахтмана или Макдональда, хотя бы тогда, когда я выступаю в буржуазной прессе, и что мои противоположные заявления, капитулирующие перед сталинизмом, сделаны лишь в закрытых внутренних брошюрах, только, чтобы помочь Кэннону. Если мы можем перевести открытие Макдональда на более понятный язык, то оно означает следующее: когда Троцкий желает приспособиться к буржуазному общественному мнению, чтобы иметь успех у читателей журнала «Liberty», он пишет так, как Шахтман, и почти так, как Макдональд; но когда он выступает перед партией, он становится против меньшинства. Журнал «The Partisan Review» весьма заинтересован в психоанализе, и я позволю себе сказать, что редактор этого журнала, если он только сам себя немного проанализирует, поймет, что он раскрыл свое подсознание.

Никто не требует от меньшинства, чтобы оно в каждой статье и докладе анализировало противоречивый характер советского государства и «прогрессивную роль» Красной армии. Но мы ожидаем от них понимания этого характера и этой роли, чтобы они применяли это понимание соответственно с каждой ситуацией. Моя статья описывала политику Сталина, не характер советского государства. Мексиканская буржуазная пресса анонимно опубликовала заявление, ссылаясь на «близкие к Троцкому круги», будто я одобряю международную политику Сталина и пытаюсь найти общее с ним понимание. Я не знаю, появлялись ли такие сообщения в прессе Соединенных Штатов. Но ясно, что мексиканская пресса на свой манер повторила ужасные обвинения Макдональда и Кº насчет моей капитуляции перед сталинизмом. Чтобы предупредить подобное злоупотребление внутренней дискуссии мировой буржуазной прессой я нацелил мою статью в журнале «Liberty» на разоблачение сталинской роли в международной политике, а не на социологический анализ природы советского государства. Я писал то, что находил более уместным в этот момент. Политика не состоит из провозглашения по каждому поводу всего, что ты знаешь, а в том чтобы сказать лишь нужное по определенному поводу. Поэтому возможно, что мои заявления совпадали с некоторыми утверждениями оппозиции, но ясно, что соответственные утверждения оппозиции лишь повторяют мысли, которые мы выражали тысячи раз задолго до появления Макдональда в нашем кругу.

Но перейдем к более серьезному вопросу. Письмо тов. Эберна кажется мне совершенно ясным выражением его готовности к расколу. Его оправдание является одновременно и жалким и возмутительным — это мои наиболее мягкие слова. Если «клика Кэннона» окажется большинством на съезде, то, видите ли вы, она превратит Эберна и его сторонников во «второсортных» граждан. Поэтому, Эберн предпочитает владеть собственным государством, где он, подобно Вайсборду, Фильду и Олеру, будет первейшим из первых граждан. Но кто решает вопрос о месте различных «граждан» в партии? Лишь сама партия. Как партия приходит к этому решению? Через свободную дискуссию. Кто инициировал эту дискуссию? Эберн и его сотрудники. Ограничены ли они как-либо в своем использовании языка или ручки? Вовсе нет. Письмо Эберна говорит, что они не смогли переубедить партию. Даже хуже: они себя несколько дискредитировали в глазах партии и Интернационала. Сожалеем, ведь это ценные люди. Они могли бы восстановить свой авторитет лишь путем прилежной и серьезной работы внутри партии. Для этого необходимо время, терпение и упорство. Но Эберн, видимо, потерял надежду убедить партию на основе принципов Четвертого Интернационала. Склонность к расколу является формой дезертирства. Поэтому он настолько жалок.

Но он также возмутителен! Глубинный тон пронизан чувством презрения мелкобуржуазных элементов к пролетарскому большинству: мы, мол, такие замечательные писатели, ораторы, организаторы, а они, необразованный люд, не умеющий нас ценить. Лучше нам создать наше собственное общество возвышенных душ!

В Третьем Интернационале мы пытались изо всех сил остаться течением, фракцией. Они преследовали нас, отнимали у нас все возможности открыто высказаться, они оговаривали нас наихудшей клеветой, в СССР они арестовывали и расстреливали наших товарищей — но несмотря на все мы не хотели отделиться от рабочих. Мы считали себя фракцией до самой последней возможности. И все это, несмотря на коррумпированную тоталитарную бюрократию Третьего Интернационала. Четвертый Интернационал является единственной честной революционной организацией во всем мире. У нас нет профессиональной бюрократии. Наш «аппарат» не обладает способами насилия. Каждый вопрос решается и каждого товарища ценят через посредство абсолютной партийной демократии. Если большинство членов партии ошибаются то меньшинство может со временем переучить их. Если не до съезда, то после него. Меньшинство может привлечь побольше членов к партии и превратиться в большинство. Нужно лишь иметь толику веры в рабочих и немножко надежды в то, что рабочие смогут довериться вождям оппозиции. Но эти вожди создали в своем тесном окружении атмосферу истеричной нетерпеливости. Они приспособились к буржуазному общественному мнению, но они не хотят приспособляться к ритму развития Четвертого Интернационала. Их нетерпеливость имеет классовую подоплеку; она — другая сторона медали того презрения, которое мелкая буржуазия чувствует по отношению к рабочему классу. И поэтому тенденция к расколу, выраженная Эберном, так возмутительна!

В своем понимании и программе тов. Эберн движется под влиянием ненависти. Но личная ненависть — ужасная вещь в политике. Я уверен, что отношение Эберна и его программа раскола могут лишь оттолкнуть от него каждого здорового члена оппозиции. Обратно в партию, товарищи! Дорога Эберна ведет в глухой тупик. Единственный путь, это дорога Четвертого Интернационала.

Лев Троцкий

 

«Наука и стиль» §

23 февраля 1940 г.

Дорогие товарищи,

Я получил статью Бернама «Наука и стиль». Нарыв лопнул, и в этом большое политическое удобство. Теоретическая отсталость американской «радикальной» публики выражена тем фактом, что Бернам повторяет, с несколькими «обновленными» примерами, то, что писал Струве в России свыше сорока лет тому назад и то, что Дюринг пытался сообщить германской социал-демократии три четверти века тому назад. Вот что касается «научной» точки зрения. Что же касается «стиля», то, честно говоря, я предпочитаю Истмена.

Этот документ интересен вовсе не из-за его теоретического характера: тысяча первое профессорское опровержение диалектики стоит не больше, чем все его предшественники. Но с политической точки зрения значение этого документа бесспорно. Оно показывает, что теоретический вдохновитель оппозиции ничуть не ближе к научному социализму, чем бывший коллега Эберна, Мости. Шахтман вспоминает философию Богданова. Но невозможно представить себе богдановскую подпись под таким документом, даже после его окончательного разрыва с большевизмом. Я полагаю что партия должна спросить товарищей Шахтмана и Эберна, что я и делаю сейчас: что вы думаете о «науке» Бернама и о его «стиле»? Вопрос о Финляндии важен, но, в конечном итоге, это только лишь эпизод, и поворот в международной ситуации, обнажив действительные пружины событий, быстро развеет разногласия вокруг этого конкретного вопроса. Но могут ли товарищи Эберн и Шахтман теперь, после появления «Науки и стиля», продолжать брать на себя ответственность не за плохой документ, а за все в целом воззрение Бернама на науку, марксизм, политику и «мораль». Те члены меньшинства, которые готовы идти на раскол, должны понять, что они будут связаны не на неделю, не до окончания Финской войны, а в течение нескольких лет с «вождем», не имеющим в своем мировоззрении ничего общего с пролетарской революцией.

Нарыв лопнул. Эберн и Шахтман не могут повторять, что они только хотят немного обсуждать Финляндию и Кэннона. Они не могут и дальше играть в прятки с марксизмом и с Четвертым Интернационалом. Должна ли Социалистическая Рабочая Партия оставаться на традициях Маркса, Энгельса, Франца Меринга, Ленина и Розы Люксембург — традиции, которые Бернам объявляет «реакционными» — или же она должна принять понимание Бернама, которое является лишь запоздалой копией до-марксового мелкобуржуазного социализма?

Мы хорошо знаем, что именно такой ревизионизм означал в прошлом. Теперь, в эпоху смертельной агонии буржуазного общества, политические последствия бернамизма будут несравненно более немедленными и антиреволюционными. Товарищи Эберн и Шахтман, слово за вами!

Лев Троцкий

 

Письмо к Джеймсу П. Кэннону §

27 февраля 1940 г.

Дорогой друг,

Я отвечаю на ваше письмо от 20 февраля. Я полагаю, что конференция меньшинства уже закончилась, и я думаю что конкретные тактические вопросы, которые вы рассматриваете в своем письме, ваши немедленные шаги, зависят по меньшей мере на 51% от результатов этой конференции.

Вы убеждены, что меньшинство готово к расколу и что вы не можете больше никого переубедить. Я согласен с этим. Но тем более важно было сделать еще до этой конференции энергичный мирный жест, чтобы радикально изменить свою линию после их отказа. Я вполне понимаю ваши соображения о том, что необходимо опубликовать новый номер журнала «New International» чтобы подготовить общественное мнение к этому расколу. Но конференция меньшинства собралась 24-25 февраля, а съезд партии назначен на начало апреля. У вас вполне достаточно времени чтобы предложить мир, осудить отказ меньшинства, и напечатать «New International». Мы обязаны сделать все возможное, чтобы убедить и другие секции*, что большинство предприняло все возможные шаги для обеспечения единства. Именно поэтому мы втроем сделали предложение Интернациональному Исполнительному Комитету: надо проверить каждого члена этого важного комитета.

* Секции 4-го Интернационала /И-R/.

Я хорошо понимаю нетерпение многих товарищей большинства (я полагаю, что нередко такое нетерпение связано с безразличием к теории), но им следует напомнить, что события в Социалистической Рабочей Партии имеют огромное международное значение, и что вы должны действовать не только на основе ваших субъективных оценок, как бы правильны они ни были, а на основе объективных фактов, известных всем.

W. Rork

 

Письмо к Джозефу Хансену §

29 февраля 1940 г.

Мой дорогой Джоу,

Если Шахтман подтверждает, что письмо об Испании, цитируемое мною, было подписано не только им, но и Кэнноном и Картером, то он полностью ошибается. Я, конечно, не скрыл бы другие подписи, но их не было. Как вы увидите на фотографиях, письмо было подписано только Максом Шахтманом.

В своей статье я признал, что в разных вопросах товарищи из большинства могли разделять ошибки Шахтмана, но они никогда не превращали эти ошибки в систему, не делали из них фракционной платформы. И в этом все дело.

Эберн и Бернам возмущены, что я цитирую их устные заявления не «проверив» их предварительно. Но они конечно имеют в виду, что вместо того чтобы публиковать эти мнимые заявления и дать им обоим возможность подтвердить или оспорить их, я должен был бы послать целую конфликтную комиссию в 5-7 человек, плюс пару стенографов. И зачем такой громкий моральный шум? Бернам несколько раз уравнял диалектику с религией. Да, это верно. Но в этом отдельном случае он не произнес эту фразу так, как мне её передали. Ах, какой ужас! Ах, какой большевистский цинизм! И так далее.

То же самое и с Эберном. В его письме ко мне он ясно показывает что он готовится к расколу. Но, видите ли, он никогда не произнес эту фразу при Голдмане. Это клевета! Нечестная выдумка! Позор! И т.д.

Если память мне не изменяет, моя статья о морали начинается с замечания о морализирующих, дезориентированных мелких буржуа. Теперь перед нами предстал новый пример того же феномена в нашей собственной партии.

Я слышал, что эти новые моралисты ссылаются на мое ужасное преступление, связанное с Истменом и Завещанием Ленина*. Какие отвратительные лицемеры! Истмен опубликовал этот документ по собственному желанию тогда, когда наша фракция решила прекратить все открытые действия, чтобы предотвратить преждевременный раскол. Не забывайте, это было до известного Англо-Русского Комитета, до Китайской революции, даже до появления оппозиции Зиновьева. Мы были вынуждены маневрировать, чтобы выиграть время. Тройка, наоборот, хотела использовать публикацию Истмена чтобы спровоцировать вроде бы оппозиционный аборт. Они предъявили нам ультиматум: или я немедленно подписываю заявление, которое они написали от моего имени, или они сразу же открывают против нас борьбу по этому вопросу. Оппозиционный центр единогласно решил, что этот вопрос в это время неблагоприятен, что я должен принять ультиматум и поставить свое имя под декларацией, написанной Политбюром. Превращение этой политической необходимости в абстрактный моральный вопрос возможно лишь для мелкобуржуазных лгунов, которые готовы провозглашать: Pereat mundus, fiat justicia! (Пропадай мир, но да здравствует правосудие!), хотя они применяют менее строгие правила к собственной каждодневной практике. И эти люди мнят себя революционерами! Наши старые меньшевики являлись настоящими героями по сравнению с ними.

W. Rork

* В 1925 году Макс Истмен опубликовал в газете «New York Times» и в своей книге текст Завещания Ленина. Троцкий был тогда вынужден заявить, что Завещание неверно. Перед комиссией Дьюи Троцкий дал такое объяснение своего поведения:

«Истмен опубликовал этот документ не получив у меня и у других разрешения и, сделав это, он ужасно обострил фракционную борьбу внутри Советского Союза, в Политбюро, и это было началом раскола. С нашей стороны мы пытались избежать раскола. Большинство Политбюро попросило меня, потребовало от меня занять в этом вопросе публичную позицию. Документ, который я подписал, был весьма дипломатичным». (The Case of Leon Trotsky, p. 429) /И-R/.

 

Три письма к Фаррелу Доббсу §

4 марта 1940 г.

Дорогой товарищ Доббс,

Мне конечно трудно следить отсюда за горячечной политической эволюцией оппозиции. Но я согласен, они все больше и больше напоминают людей, которые торопятся сжечь за собой все мосты. Сама по себе статья Бернама «Наука и стиль» не поражает. Но спокойное принятие этой статьи со стороны Шахтмана, Эберна и всех других является весьма разочарующим симптомом, не только с теоретической и политической точки зрения, но и с точки зрения их настоящих идей о единстве партии.

Поскольку я могу отсюда судить, они хотят раскола во имя единства. Шахтман находит, вернее, изобретает «исторические примеры». В большевистской партии оппозиция имела собственные открытые газеты и т.д. Он забывает, что РКП(б) состояла в то время из сотен тысяч членов, что дискуссия должна была охватить эти сотни тысяч и убедить их. В таких условиях было бы нелегко ограничить дискуссию внутри партии. С другой стороны, опасность сосуществования Партии и оппозиционных газет была смягчена тем, что конечное решение зависело от сотен тысяч рабочих, не от двух маленьких групп. Американская партия имеет сравнительно немного членов, дискуссия была и есть вполне достаточной. Демаркационные линии кажутся, по крайней мере в ближайшее время, достаточно четкими. В этих условиях, для оппозиции иметь собственную, открытую для публики газету или журнал, означало бы не убеждать партию, а обращаться к беспартийной публике против партии.

Однородность и сплоченность революционной пропагандистской организации, такой как СРП, должна быть несравненно сильней, чем в массовой партии. Я согласен с вами, что в таких условиях Четвертый Интернационал должен и обязан не соглашаться на чисто фиктивное единство, под прикрытием которого две независимые организации обращаются к обществу с разными теориями, разными программами, разными лозунгами и разными организационными принципами. В этих условиях открытый раскол в тысячу раз предпочтительней такого лицемерного единства.

Оппозиция ссылается на тот факт, что мы иногда имели в той же самой стране две параллельные группы. Но мы соглашались на такое ненормальное явление лишь в двух случаях: когда политическая физиономия обеих групп была неясной или когда Четвертый Интернационал еще не мог решить этот вопрос; и когда сосуществование двух групп было позволено в случае весьма резкого но ограниченного разногласия (вход в PSOP, и т.п.). Положение в Соединенных Штатах совсем иное. Мы имели перед собой объединенную партию с серьезной традицией. Теперь перед нами две организации, одна из которых в течение нескольких месяцев стоит в непримиримой оппозиции к нашей теории, нашей программе, нашей политике и нашим организационным методам.

Если они соглашаются работать с вами на базе демократического централизма, то вы можете надеяться в ходе общих действий убедить и перетянуть на свою сторону лучшие элементы. (Они имеют такое же право надеяться переубедить вас.) Но как независимая организация со своей собственной печатью они могут развиться лишь в сторону Бернама. В этом случае я полагаю, что Четвертый Интернационал не заинтересован предоставлять им свое прикрытие, т.е. скрывать от рабочих их неминуемое перерождение. Наоборот, интересы Четвертого Интернационала в этом случае заключаются в том, чтобы заставить оппозицию проводить свои опыты не только полностью независимо от нас, не только отдельно от нашего знамени, но наоборот, открыто предупреждая массы против нее.

Именно поэтому съезд не только может, но и обязан сформулировать резкий и ясный выбор: или настоящее единство на основе демократического централизма (с серьезными и обширными гарантиями для меньшинства внутри партии), или открытый, ясный и демонстративный раскол перед всем рабочим классом*.

С наилучшим приветом,

W. Rork

* Интернациональный Исполнительный Комитет должен был бы уже давно предъявить такой выбор, но, к сожалению, ИИК не существует. — Т.

P.S. Я только что получил резолюцию о партийном единстве из Кливлэнда. Мое впечатление: Рядовые члены Меньшинства не хотят раскола. Лидеры заинтересованы не в политической, а в чисто журналистской деятельности. Лидеры выдвинули резолюцию о партийном расколе под именем резолюции о партийном единстве с целью привязать своих сторонников к расколу. Резолюция говорит: «Меньшинства в большевистской партии и до и после Первой Мировой войны» имели свои собственные открытые политические журналы. Когда именно? Какие журналы? Лидеры толкают своих сторонников на ошибку, чтобы скрыть свое намерение отколоться.

Все надежды лидеров Меньшинства построены на своих журналистских возможностях. Они убеждают друг друга, что их газета будет конечно лучше, чем газета Большинства. Меньшевики, которые, как фракция, всегда имели больше интеллектуалов и умелых журналистов, тоже всегда на это надеялись. Но надеялись понапрасну. Беглое перо само по себе недостаточно, чтобы создать революционную партию: нужны гранитная теоретическая база, научная программа, последовательность в политическом мышлении и твердые организационные принципы. Как фракция оппозиция ничего этого не имеет; она показывает противоположность всему этому. Поэтому я с вами совершенно согласен: Если они готовы выставить теории Бернама, политику Шахтмана и организационные методы Эберна перед обширной публикой, то они должны сделать это от собственного имени, без какой-либо ответственности Партии или Четвертого Интернационала.

W. R.

* * *

4 апреля 1940 г.

Дорогой товарищ Доббс,

В момент когда вы получите это письмо конвенция уже начнется, и вы наверное будете иметь более ясное представление, неминуем ли раскол. В этой связи вопрос об Эберне потеряет свою неотложность. Но в случае, если Меньшинство отступит, я позволю себе настаивать на своих предыдущих предложениях. Необходимость сохранять конфиденциальность дискуссий и решений Национального Комитета, это весьма важная цель, но не единственная и, в нынешнем положении, не важнейшая. Примерно 40% членов партии считают Эберна выдающимся организатором. Если они останутся внутри партии, то вы не можете отказать Эберну в шансе показать свое преобладание в организационных вопросах или скомпрометировать себя. На первом же собрании Национального Комитета, первое же решение должно сказать, что никто не имеет права разглашать внутренние дела Национального Комитета кроме самого комитета или его официальных подкомитетов (Политического Комитета или Секретариата). В свою очередь, Секретариат может конкретизировать правила о секретности. Если, несмотря на все это произойдет разглашение информации, то нужно провести официальное расследование и, если Эберн будет найден виновным, ему нужно сделать открытое предупреждение; в случае второго нарушения, его нужно исключить из Секретариата. Такая процедура, несмотря на её временные неудобства, будет несравненно предпочтительней исключения организатора нью-йоркского региона, Эберна, из Секретариата, что оставит его свободным от действительного контроля Секретариата.

Я хорошо понимаю, что вы удовлетворены сегодняшним Секретариатом. В случае раскола, это возможно наилучший Секретариат, который можно было бы ожидать. Но если единство будет сохранено, вы не можете оставить в Секретариате только членов Большинства. Может, следует составить Секретариат из пяти членов — трех из Большинства, двух из Меньшинства.

Если оппозиция колеблется, было бы лучше дать им в частном порядке знать: Мы готовы оставить Шахтмана членом не только Политического Комитета, но и членом редакции; мы даже готовы включить Эберна в Секретариат; мы готовы обсудить другие комбинации подобного вида; но что единственно неприемлемо, это превращение Меньшинства в независимую политическую единицу.

* * *

Я получил письмо от члена ИИК Лебруна. Странный народ! Они думают, что теперь, в момент смертельной агонии капитализма, в условиях войны и предстоящего подполья, нужно отойти от большевистского централизма в пользу неограниченной демократии. Все шиворот-навыворот. Но их демократия имеет чисто личное понятие: Позвольте мне делать, что мне захочется. Лебрун и Джонсон были выбраны в ИИК на основе определенных принципов, как представители определенных организаций. Оба оставили эти принципы и полностью игнорируют свои собственные организации. Эти «демократы» действуют как богемские внештатные очеркисты. Если бы у нас была возможность собрать международный съезд, они были бы тут же уволены и резко раскритикованы. Они сами в этом не сомневаются. В то же самое время они считают себя пожизненными сенаторами — и все во имя демократии!

Как говорят французы, «A la guerre, comme a la guerre» («На войне, как на войне»). Это значит, что мы должны приспособить ведущий орган Четвертого Интернационала к настоящему соотношению сил в наших секциях. В этом больше демократии, чем в претензиях несменяемых сенаторов.

Если этот вопрос будет обсуждаться, то вы можете ссылаться на эти строки как на мой ответ на документ Лебруна.

W. Rork

* * *

16 апреля 1940 г.

Дорогой товарищ Доббс,

Мы получили сообщение от вас и Джоу по поводу конвенции. Насколько мы можем отсюда судить, вы сделали все что могли, чтобы сохранить единство партии. Если в этих условиях Меньшинство все-таки идет на раскол, то это лишь покажет каждому рабочему насколько они далеки от принципов большевизма и враждебны пролетарскому большинству партии. Что касается деталей ваших решений, то мы сможем судить более конкретно, когда получим больше информации.

* * *

Я позволю себе обратить ваше внимание на другой вопрос, на статью Герланда против Бернама в связи с символической логикой, логикой Бертрана Рассела и других. Статья весьма резкая, и если оппозиция останется в партии, а Бернам в редколлегии «New International», её возможно следовало бы переписать с точки зрения «смягчения» выражений. Но представлена символическая логика очень серьезно и хорошо, и статья кажется мне весьма полезной, особенно для американских читателей.

Товарищ Вебер тоже уделил важную часть своей последней статьи этому вопросу. Мне кажется, что это надо разработать в форме отдельной статьи для журнала «New International». Мы должны продолжать систематическую и серьезную кампанию за диалектический материализм.

* * *

Брошюра Джима* замечательна. Это работа настоящего пролетарского вождя. Даже если плоды дискуссии ограничивались бы одной этой брошюрой, то она и тогда была бы оправдана.

С самыми теплыми пожеланиями вам всем,

W. Rork

* Брошюра «The Struggle for a Proletarian Party» о политической борьбе вокруг раскола, написанная Джэймсом П. Кэнноном /И-R/.

 

Мелкобуржуазные моралисты и пролетарская партия.

В начале апреля 1940 г. Социалистическая Рабочая Партия провела национальную конференцию (съезд) с участием меньшинства. Голосование по главному спорному вопросу прошло 55-ю голосами против 31-го в пользу фракции Кэннона и Троцкого. Потерпев поражение, Бернам, Шахтман, Эберн и их сторонники решили отколоться и образовали свою «Рабочую Партию». Бернам практически отошел от работы в этой новой партии, а менее через месяц послал письмо с отречением от социалистической политики вообще (см. его документ от 21 мая).

Печатается по копии, хранящейся в Архиве Троцкого в Гарвардском университете, папка MS Russ 13 Т-4838 (Houghton Library, Harvard University) — /И-R/

23 апреля 1940 г.

Дискуссия в Рабочей Социалистической Партии С.Ш. прошла при полной свободе. Подготовка к конференции была абсолютно лояльна. Меньшинство участвовало в конференции, признав тем самым её законность и правильность. Большинство предлагало меньшинству все гарантии борьбы за свои взгляды после конференции. Меньшинство требовало свободы обращения к массам через голову партии. Большинство, разумеется, отвергло эту чудовищную претензию. Тем временем меньшинство произвело за спиной партии какие-то темные махинации и овладело «New International», который издавался усилиями всей партии и Четвертого Интернационала. Надо еще прибавить, что в редакции этого органа большинство соглашалось отвести меньшинству из пяти мест два. Но возможно ли интеллигентской «аристократии» оставаться в рабочей партии в меньшинстве? Ставить на одну доску профессора и рабочего, ведь это «бюрократический консерватизм!»

В своей статье против меня Бернам разъяснял мне недавно, что социализм есть «нравственный идеал». Это, разумеется, не очень ново. На морали основывался в начале прошлого века «истинный немецкий социализм», с критики которого начали свою деятельность Маркс и Энгельс. В начале нынешнего столетия русские социал-революционеры выдвинули «нравственный идеал» в противовес материалистическому социализму. Увы, эти носители морали оказались отъявленными мошенниками в области политики. В 1917 г. они окончательно предали рабочих буржуазии и иностранному империализму.

Долгий политический опыт приучил меня к тому, что когда мелко-буржуазный профессор или журналист говорит о высокой морали, нужно крепко придерживать рукой карманы. Так случилось и на этот раз. Во имя «нравственного идеала» мелкобуржуазный интеллигент украл из кармана пролетарской партии теоретический орган. Таков живой образчик организационных методов этих новаторов, моралистов и борцов за демократию.

Что «образованный» мелкий буржуа считает партийной демократией? Такой режим, когда он может говорить и писать, что хочет. Что «образованный» мелкий буржуа считает «бюрократизмом»? Такой режим, когда пролетарское большинство устанавливает демократическими методами свои решения и свою дисциплину. Запомните это твердо, рабочие!

Мелко-буржуазное меньшинство С.Р.П. откололось от пролетарского большинства на почве борьбы против революционного марксизма. Бернам объявил диалектический материализм несовместимым с его затхлой «наукой». Шахтман объявил революционный марксизм безразличным с точки зрения «практических задач». Эберн поспешил пристроить свою лавочку к анти-марксистскому блоку. Теперь эти господа называют похищенный ими у партии журнал «органом революционного марксизма». Разве это не идейное шарлатанство? Пусть читатели потребуют от редакции напечатать единственное программное произведение меньшинства, именно статью Бернама: «Наука и стиль». Если бы редакторы не собирались подражать купцу, который выпускает гнилой товар под высоким ярлыком, то они обязаны были бы напечатать эту статью. Тогда все увидели бы, о каком именно «революционном марксизме» идет речь. Они не посмеют, однако, это сделать. Они стыдятся показать свое действительное лицо. Бернам умеет прятать свои слишком откровенные статьи и резолюции в карман, а Шахтман умеет быть адвокатом чужих взглядов за отсутствием собственных.

Уже первые «программные» статьи украденного органа обнаруживают полностью легковесие и пустоту новой анти-марксистской группировки, которая выступает под именем «третьего лагеря». Что это за штука? Есть лагерь капитала, есть лагерь пролетариата. Не есть ли «третий лагерь» — убежище мелкой буржуазии? По существу так оно и есть. Но, как всегда, мелкая буржуазия прикрывает свой «лагерь» бумажными цветами риторики. Послушаем! Один лагерь: Франция и Англия. Другой лагерь: Гитлер и Сталин. Третий лагерь: Бернам с Шахтманом. Четвертый Интернационал оказывается в лагере Гитлера (Сталин давно открыл это). Новый великий лозунг: путаники, пацифисты, все обиженные судьбою, собирайтесь в «третий» лагерь!

На беду буржуазный мир вовсе не исчерпывается двумя воюющими лагерями. Как быть со всеми нейтральными и полунейтральными странами? Как быть с Соединенными Штатами? Куда поместить Италию и Японию? Скандинавские государства? Индию? Китай? Мы имеем в виду не революционных индусских или китайских рабочих, а Индию и Китай, как угнетенные страны. Из ученической схемы трех лагерей выпадает мелочь: колониальный мир, большая половина человечества!

Индия участвует в империалистской войне на стороне Великобритании. Значит ли это, что у нас к Индии — не к индусским большевикам, а к Индии — то же отношение, что и к Великобритании? Если на свете, кроме Шахтмана и Бернама, существуют только два империалистских лагеря, то куда, спрашиваем мы, девать Индию? Марксист скажет что, несмотря на вхождение Индии в состав Британской империи и участие в империалистской войне, несмотря на предательскую политику Ганди и других национальных вождей, мы относимся к Индии совсем не так, как к Англии. Мы защищаем Индию против Англии. Почему же мы не можем относиться к СССР иначе чем к Германии, несмотря на союз Сталина с Гитлером? Почему мы не можем защищать более прогрессивные социальные формы способные развиваться, против реакционных, способных только гнить? Не только можем, но и обязаны! У теоретиков украденного журнала вместо классового анализа — механическая конструкция, привлекающая мелко-буржуазных интеллигентов своей мнимой симметричностью. Подобно тому, как сталинцы свое прислужничество национал-социализму прикрывают крепкими словами против империалистских демократий, так Шахтман и Кº свою капитуляцию перед мелко-буржуазным общественным мнением С.Штатов прикрывают пышной фразеологией «третьего лагеря». Как будто «третий лагерь» (партия? клуб? Лига утерянных надежд? «Народный фронт»?) не обязан иметь правильной политики по отношению к мелкой буржуазии, профессиональным союзам, к Индии и к СССР!

Еще совсем на днях Шахтман называл себя в печати «троцкистом». Если это — троцкизм, то я, во всяком случае, не троцкист. С нынешними идеями Шахтмана, не говоря уж о Бернаме, я не имею ничего общего. Я активно сотрудничал в «New International», протестуя в письмах и беседах против теоретического легкомыслия Шахтмана и его беспринципных уступок надутому мелко-буржуазному педанту Бернаму. Но тогда партия и Интернационал держали обоих в узде. Сейчас напор мелко-буржуазной демократии разнуздал их. К их новому журналу у меня может быть лишь то же отношение, что ко всем остальным мелко-буржуазным подделкам под марксизм. Что касается их «организационных методов» и политической «морали», то они не вызывают во мне ничего, кроме отвращения.

Еслиб за спиной Шахтмана стояли сознательные агенты классового врага, то и они не могли бы посоветовать ему сделать ничего другого, кроме того, что он сделал. Он объединился с антимарксистами для борьбы с марксизмом. Он помог сплотить мелко-буржуазную фракцию против рабочих. Он отказался воспользоваться внутрипартийной демократией, чтоб честно попытаться убедить рабочее большинство. Он произвел раскол в условиях мировой войны. В довершение всего он прикрыл этот раскол мелким и грязным скандалом, как бы специально предназначенным для того, чтоб дать пищу врагам. Таковы эти «демократы», такова их «мораль».

Но все это им не поможет. Они — банкроты. Несмотря на предательства шатких интеллигентов и дешевые издевательства демократических кумушек, Четвертый Интернационал пойдет своей дорогой, создаст и воспитает подлинный отбор пролетарских революционеров, которые понимают, что такое партия, что такое верность знамени, и что такое революционная дисциплина.

Передовые рабочие! Ни на грош доверия «третьему фронту» мелкой буржуазии!

Л.Троцкий.

23 апреля 1940 г. Койоакан.

 

Итоги финляндского опыта.

Печатается по копии, хранящейся в Архиве Троцкого в Гарвардском университете, папка MS Russ 13 Т-4842 (Houghton Library, Harvard University) — /И-R/

Они не предвидели

Союз с Гитлером «мы» предвидели, — пишут Шахтман с Бернамом, — но захвата Восточной Польши и вторжения в Финляндию — нет, этого «мы» не предвидели. Столь неожиданное и невероятное событие требует полного переворота в нашей политике. Эти политики думали, очевидно, что союз с Гитлером Сталину нужен был для обмена пасхальными приветствиями. Они «предвидели» союз (где? когда?), но не предвидели, зачем и для чего.

Они признают за рабочим государством право маневрировать между империалистскими лагерями и заключать соглашения с одними против других. Соглашения должны, очевидно, иметь своей целью защиту рабочего государства, доставление ему экономических, стратегических и иных выгод и, если обстоятельства позволяют, расширение арены рабочего государства. Выродившееся рабочее государство стремится достигнуть этих целей своими, бюрократическими путями, которые на каждом шагу вступают в противоречие с интересами мирового пролетариата. Но что, собственно, неожиданного и непредвиденного в том, что Кремль попытался извлечь все, что мог, из своего союза с Гитлером?

Если злополучные политики «этого» не предвидели, то только потому, что они не продумывают серьезно до конца ни одного вопроса. В течение долгих переговоров с англо-французской делегацией летом 1939 г., Кремль открыто требовал военного контроля над Балтийскими государствами. Из-за несогласия Англии и Франции предоставить ему этот контроль, Сталин оборвал переговоры. Уже из одного этого было совершенно ясно, что соглашение с Гитлером должно обеспечить Сталину, по крайней мере, контроль над Балтийскими государствами. Политически зрелые люди во всем мире так именно и смотрели на дело, спрашивая себя, какими именно путями Сталин осуществит свою задачу: начнет ли он с Польши или с Прибалтики, будет ли применять военные меры и пр. Ход событий зависел, однако, гораздо больше от Гитлера, чем от Сталина. Конкретных событий предвидеть вообще нельзя. Но общее направление развернувшихся событий не заключало в себе ничего принципиально нового.

В результате вырождения рабочего государства СССР оказался у порога второй империалистской войны неизмеримо слабее, чем мог бы быть. Соглашение Сталина с Гитлером имело задачей обезопасить СССР от наступления со стороны Германии и вообще от вовлечения в большую войну. Гитлеру нужно было, в момент захвата Польши, обезопасить себя с Востока. Сталину пришлось, с разрешения Гитлера, вторгнуться в Восточную Польшу, чтобы создать некоторые дополнительные гарантии против Гитлера на западной границе СССР. Однако, в результате этих событий у СССР оказалась общая сухопутная граница с Германией, тем самым опасность со стороны победоносной Германии стала более непосредственной, а зависимость Сталина от Гитлера — более тесной.

Эпизод с разделом Польши получил развитие и дополнение на арене Скандинавии. Гитлер не мог, в тех или других пределах, не сообщить «другу» Сталину свой план захвата скандинавских государств. Сталина не мог не охватить холодный пот: ведь это означало полное господство Германии над Балтийским морем, над Финляндией и прямую угрозу Ленинграду. Сталину снова пришлось искать дополнительных гарантий против союзника, на этот раз в Финляндии. Он наткнулся, однако, на серьезное сопротивление. «Военная прогулка» затянулась. Скандинавия грозила тем временем превратиться в арену большой войны. Гитлер, успевший подготовить удар против Дании и Норвегии, требовал от Сталина скорейшего заключения мира. Сталину пришлось сократить свои планы, отказавшись от советизации Финляндии. Таков в основных чертах ход событий на северо-западе Европы.

Мелкие государства в империалистской войне

Подходить в условиях мировой войны к вопросу о судьбе мелких государств с точки зрения «национальной независимости», «нейтралитета» и пр., значит оставаться в области империалистской мифологии. Борьба идет из-за господства над миром. Попутно будет разрешен вопрос о существовании СССР. Эта проблема, стоящая сегодня на втором плане, неизбежно должна, в известный момент, выдвинуться на передний план. Что касается мелких и второстепенных государств, то они сегодня уже являются пешками в руках великих держав. Единственная свобода, которая остается за ними, да и то в ограниченном размере, это выбор повелителя.

В течение известного времени в Норвегии боролись два правительства: правительство норвежских наци, под прикрытием немецких войск, на юге, и старое социал-демократическое правительство со своим королем, на севере. Должны ли были норвежские рабочие поддерживать «демократический» лагерь, против фашистского? По аналогии с Испанией, следовало бы, на первый взгляд, дать на этот вопрос утвердительный ответ. На самом деле, это было бы грубейшей ошибкой. В Испании дело шло об изолированной гражданской войне; вмешательство внешних империалистских сил, несмотря на всю свою значительность, имело все же второстепенный характер. В Норвегии дело идет о прямом и непосредственном столкновении двух империалистских лагерей, в руках которых враждующие норвежские правительства представляли лишь подсобные орудия. На мировой арене мы не поддерживаем ни лагерь союзников, ни лагерь Германии. У нас нет, поэтому, ни малейшего основания или права поддерживать одно из их временных орудий внутри Норвегии.

То же самое рассуждение мы должны перенести на Финляндию. Под углом зрения стратегии мирового пролетариата финляндское сопротивление так же мало является актом самостоятельной национальной обороны, как и сопротивление правительства Норвегии. Лучше всего это доказало само финляндское правительство, которое предпочло прекратить сопротивление, чтоб не превратиться полностью в военную базу Англии, Франции и Соединенных Штатов. Второстепенные факторы, как национальная независимость Финляндии или Норвегии, защита демократии и пр., как они ни важны сами по себе, включены ныне в борьбу несравненно более могущественных мировых сил, и целиком ей подчинены. Мы вынуждены сбрасывать эти второстепенные факторы со счетов, определяя нашу политику по основным факторам.

Программные тезисы Четвертого Интернационала о войне дали на этот счет исчерпывающий ответ шесть лет тому назад. «Идея национальной обороны, — говорят тезисы, — особенно если она совпадает с идеей защиты демократии, легче всего может обмануть рабочих мелких и нейтральных стран (Швейцария, отчасти Бельгия, Скандинавские страны…)» И далее: «Только совсем тупой мелкий буржуа швейцарского захолустья (вроде Роберта Гримма) может серьезно воображать, будто мировая война, в которую он втянут, есть средство для защиты независимости Швейцарии». Некоторые не менее тупые мелкие буржуа вообразили, будто мировая война есть средство для защиты Финляндии, будто можно определять пролетарскую стратегию в зависимости от такого тактического эпизода, как вторжение Красной армии в Финляндию.

Грузия и Финляндия

Как во время стачек, направленных против крупного капитала, рабочие нередко разоряют попутно весьма почтенных мелких буржуа, так и в военной борьбе с империализмом, или в поисках военных гарантий против империализма, рабочее государство, — даже вполне здоровое и революционное, — может оказаться вынуждено нарушить самостоятельность того или другого мелкого государства. Плакаться по поводу жестокости классовой борьбы, как на внутренней, так и на международной арене, пристало демократическим филистерам, но не пролетарским революционерам.

Советская республика в 1921 г. насильственно советизировала Грузию, которая являлась открытыми воротами для империалистского вторжения на Кавказ. С точки зрения принципов национального самоопределения, против подобной советизации можно было очень многое возразить. С точки зрения расширения арены социалистической революции, военная интервенция в крестьянскую страну являлась более чем сомнительным актом. С точки зрения самосохранения рабочего государства, окруженного врагами, принудительная советизация была оправдана: спасение социалистической революции выше формальных принципов демократии.

Мировой империализм на долгий период превратил вопрос о насилии над Грузией в центральный пункт для мобилизации мирового общественного мнения против Советов. Второй Интернационал занимал в этой кампании первое место. Задача Антанты состояла в том, чтобы подготовить возможность новой военной интервенции против Советов.

Совершенно как и в случае с Грузией, мировая буржуазия воспользовалась вторжением в Финляндию для мобилизации общественного мнения против СССР. Социал-демократия и в этом случае выступает, как авангард демократического империализма. В её обозе тащится злополучный «третий лагерь» перепуганных мелких буржуа.

При глубоком сходстве обоих случаев военного вторжения есть, однако, между ними первостепенная разница: нынешний СССР далек от Советской республики 1921 года. «Чудовищное развитие советского бюрократизма и тяжелые условия жизни трудящихся, — гласят тезисы 4-го Интернационала о войне (1934 г.), — чрезвычайно понизили притягательную силу СССР в отношении мирового рабочего класса». Советско-финляндская война обнаружила с полной очевидностью, что на расстоянии пушечного выстрела от Ленинграда, колыбели Октябрьской революции, нынешний режим СССР не способен проявить притягательной силы. Но отсюда вытекает не то, что нужно выдать СССР империалистам, а лишь то, что нужно вырвать СССР из рук бюрократии.

«Где гражданская война?»

«Но где же гражданская война в Финляндии, которую вы обещали?», вопрошают меня лидеры бывшей оппозиции, ставшие лидерами «третьего лагеря». Я ничего не обещал. Я лишь исследовал один из возможных вариантов дальнейшего развития советско-финляндской войны. Захват отдельных баз в Финляндии был так же вероятен, как и оккупация всей Финляндии. Захват баз предполагал сохранение буржуазного режима в остальной стране. Оккупация предполагала социальный переворот, невозможный без вовлечения в гражданскую войну рабочих и беднейших фермеров. Первоначальные дипломатические переговоры Москвы с Гельсингфорсом означали попытку разрешить вопрос по образцу остальных Балтийский стран. Сопротивление Финляндии вынудило Кремль добиваться своих целей военными мерами. Оправдать войну перед широкими массами Сталин мог только путем советизации Финляндии. Назначение правительства Куусинена означало, что Финляндию ожидает не судьба Балтийских государств, а судьба Польши, где Сталин, — что бы ни болтали фельетонисты «третьего лагеря», — оказался вынужден провоцировать гражданскую войну и совершить переворот в отношениях собственности.

Я писал несколько раз, что если война в Финляндии не растворится в общей войне, и если Сталин не окажется вынужден отступить перед опасностью извне, то он вынужден будет произвести советизацию Финляндии. Эта задача представлялась сама по себе значительно труднее, чем советизация восточной Польши. Труднее в военном отношении, ибо Финляндия оказалась лучше подготовленной. Труднее в национальномотношении, ибо у Финляндии имеется долгая традиция борьбы за национальную независимость против России, тогда как украинцы и белорусы, наоборот, боролись против Польши. Труднее в социальном отношении, ибо финская буржуазия по-своему разрешила до-капиталистический аграрный вопрос, создав земледельческую мелкую буржуазию. Тем не менее, военная победа Сталина над Финляндией несомненно открыла бы полную возможность переворота в отношениях собственности при большей или меньшей покорности финских рабочих и парцелльных фермеров.

Почему же Сталин не выполнил этого плана? Потому что началась грандиозная мобилизация буржуазного общественного мнения против СССР. Потому что Англия и Франция серьезно поставили вопрос о военном вмешательстве. Наконец, — последнее, но не менее важное обстоятельство, — потому что Гитлер не мог дольше ждать: появление войск Англии и Франции в Финляндии означало бы непосредственную угрозу для скандинавских планов Гитлера, основанных на заговоре и внезапности. В тисках двойной опасности — со стороны союзников и со стороны Гитлера, — Сталин отказался от советизации Финляндии, ограничившись захватом отдельных стратегических позиций.

Сторонники «третьего лагеря» (лагеря перепуганных мелких буржуа) создают ныне такую конструкцию: Троцкий выводил гражданскую войну в Финляндии из классовой природы СССР; так как гражданской войны не получилось, значит СССР — не рабочее государства. На самом деле, не было никакой надобности логически «выводить» возможную гражданскую войну в Финляндии из социологического определения СССР: достаточно было опереться на опыт в Восточной Польше. Тот переворот имущественных отношений, который там был произведен, могло совершить только государство, вышедшее из Октябрьской революции. Переворот был навязан кремлевской олигархии борьбой за самосохранение в определенной обстановке. Не было ни малейшего основания сомневаться, что, при аналогичных условиях, она окажется вынуждена повторить ту же операцию в Финляндии. Только это я и говорил. Но условия в ходе борьбы изменились. Война, как и революция, часто порождает крутые повороты. При прекращении военных операций Красной армией не могло быть, разумеется, и речи о развитии гражданской войны в Финляндии.

Исторический прогноз всегда условен, и чем он конкретнее, тем он условнее. Это не вексель, по которому можно в определенный день требовать оплаты. Прогноз вскрывает лишь определенные тенденции развития. Но рядом с ними действуют силы и тенденции другого порядка, которые в известный момент выдвигаются на первый план. Кто хочет точного предсказания конкретных событий, пусть обращается к астрологии. Марксистский прогноз лишь помогает ориентации. Условность своего прогноза, как одного из возможных вариантов, я оговаривал несколько раз. Цепляться теперь, как за якорь спасения, за тот третьестепенный исторический факт, что судьба Финляндии временно разрешилась скорее по образцу Литвы, Латвии и Эстонии, чем по образцу Восточной Польши, могут только бесплодные схоласты или … лидеры «третьего лагеря».

Защита СССР

Вторжение Сталина в Финляндию не было, разумеется, только актом обороны СССР. Политикой руководит бонапартистская бюрократия. Она в первую голову озабочена своей властью, своим престижем, своими доходами. Она гораздо лучше защищает себя, чем СССР. Она защищает себя за счет СССР и за счет мирового пролетариата. Это слишком ясно обнаружилось во всем развитии советско-финляндского конфликта. Мы не можем, поэтому, ни прямо, ни косвенно нести хоть тень ответственности за вторжение в Финляндию, которое представляет собою лишь одно из звеньев в цепи политики бонапартистской бюрократии.

Но одно дело солидаризироваться со Сталиным, защищать его политику, или брать на себя за неё ответственность, — как делает трижды презренный Коминтерн, и другое дело — разъяснять рабочему классу всего мира, что, каковы бы ни были преступления Сталина, мы не можем позволить мировому империализму разгромить СССР, восстановить капитализм, превратить страну Октябрьской революции в колонию. Это разъяснение и составляет основу нашей защиты СССР.

Попытка конъюнктурных пораженцев, т.е. авантюристов пораженчества, выпутаться из положения при помощи обещания, в случае вмешательства союзников, изменить свою пораженческую политику на оборонческую, представляет недостойную уловку. Определять свою политику с хронометром в руках вообще не легко, тем более в условиях войны. В критические дни советско-финляндской войны, как стало известно теперь, союзные штабы пришли к выводу, что серьезно и быстро помочь Финляндии можно было бы только разрушив при помощи авиации Мурманскую железную дорогу. Это было со стратегической точки зрения вполне правильно. Вопрос о вмешательстве или невмешательстве союзной авиации висел на волоске. На том же волоске висела, очевидно, и принципиальная позиция «третьего лагеря». Мы же считали с самого начала, что нужно определить свою позицию в зависимости от основных лагерей в войне. Это более надежно.

Не сдавать врагу завоеванных позиций

Политика пораженчества не есть наказание данному правительству за то или другое его преступление, а есть вывод из соотношения классов. Марксистская линия поведения в войне основана не на абстрактных моральных или сентиментальных соображениях, а на социальной оценке режима в его взаимоотношении с другими режимами. Мы защищали Абиссинию не потому, что Негус* политически или «морально» выше Муссолини, а потому что защита отсталой страны от колониальной кабалы наносит удар империализму, который является главным врагом мирового рабочего класса. Мы защищаем СССР, независимо от политики московского негуса, по двум основным причинам. Во-первых, поражение СССР предоставило бы империализму новые грандиозные ресурсы и могло бы на многие годы продлить агонию капиталистического общества. Во-вторых, социальные основы СССР, очищенные от паразитической бюрократии, способны обеспечить необозримый экономический и культурный прогресс, тогда как капиталистические основы открывают лишь возможность дальнейшего гниения.

* Титул императоров Абиссинии (Эфиопии).

Больше всего уличает крикливых критиков то, что они продолжали считать СССР рабочим государством, когда Сталин истреблял большевистскую партию; когда он душил пролетарскую революцию в Испании; когда он предавал мировую революцию во имя «народных фронтов» и «коллективной безопасности». — При всех этих условиях они признавали необходимым защищать СССР, как рабочее государство. Но когда тот же Сталин вторгся в «демократическую» Финляндию; когда буржуазное общественное мнение империалистских демократий, прикрывавшее и одобрявшее все преступления Сталина против коммунистов, рабочих и крестьян, подняло невообразимый вой, тогда наши новаторы заявили: «нет, этого мы не можем терпеть!» И вслед за Рузвельтом, они объявили моральное эмбарго против СССР.

Рассуждение ученого знахаря Бернама на ту тему, что защищая СССР, мы тем самым защищаем Гитлера, представляет законченный образчик мелкобуржуазного тупоумия, которое пытается противоречивую действительность уложить в рамки плоского силлогизма. Защищая Советскую республику после Брест-Литовского мира, поддерживали ли рабочие Гогенцоллерна? Да или нет? Программные тезисы Четвертого Интернационала о войне, подробно разработавшие этот вопрос, категорически устанавливают, что соглашение Советского государства с тем или другим империалистским государством не налагает на революционную партию этого государства никаких ограничений. Интересы международной революции стоят выше отдельной дипломатической комбинации, как бы законна она ни была сама по себе. Защищая СССР, мы со Сталиным, как и с Гитлером боремся посерьезнее, чем Бернам и Кº.

Бернам и Шахтман, правда, не стоят одиноко. Леон Жухо, известный агент французского капитала, тоже выражает негодование по поводу того, что «троцкисты защищают СССР». Кому же негодовать, как не ему! Но мы поступаем по отношению к СССР так же, как и по отношению к Генеральной Конфедерации Труда (CGT); мы защищаем её против буржуазии, несмотря на то, что во главе Конфедерации стоят негодяи, вроде Леона Жухо, на каждом шагу обманывающие и предающие рабочих. Русские меньшевики тоже вопят: «Четвертый Интернационал оказался в тупике» ибо он все еще продолжает признавать СССР рабочим государством. Сами эти господа принадлежат ко Второму Интернационалу, руководимому именитыми изменниками, вроде типичного буржуазного бургомистра Гюисманса или Леона Блюма, который предал в июне 1936 г. одну из исключительно благоприятных революционных ситуаций, и тем самым сделал возможной нынешнюю войну. Меньшевики признают рабочими партиями партии Второго Интернационала, но отказываются признавать рабочимгосударством Советский Союз на том основании, что во главе его стоят бюрократические предатели. Фальшь выступает здесь особенно ярко и цинично. Сталин, Молотов и пр., как социальный слой, не лучше и не хуже Блюмов, Жухо, Ситриных, Томасов и пр. Разница между ними лишь та, что Сталин и Кº эксплуатируют и уродуют жизнеспособную экономическую основу социалистического развития, тогда как Блюмы держатся за прогнивший фундамент капиталистического общества.

Рабочее государство надо брать таким, каким оно вышло из безжалостной лаборатории истории, а не таким, каким его воображает «социалистический» профессор, мечтательно ковыряя пальцем в собственном носу. Революционеры обязаны отстаивать всякое завоевание рабочего класса, хотя бы и искаженное давлением враждебных сил. Кто не умеет защищать старые позиции, тот никогда не завоюет новых.

25 апреля 1940 г.

Л. Троцкий

Письмо к Джэймсу П. Кэннону §

28 мая 1940 г.

Дорогие товарищи,

Подача Бернама в отставку* является замечательным подтверждением нашего анализа и прогноза о бывшем Меньшинстве. Мы думаем, что это не последний откол.

W. R.

* Бернам заявил о своем отходе от так называемой «Рабочей Партии» Шахтмана и Эберна в письме, датированном 21 мая 1940 г. Шахтман не опубликовал этого письма, но оно было опубликовано Социалистической Рабочей Партией в её журнале «Четвертый Интернационал» за август 1940 г. /И-R/.

 

Письмо к Альберту Голдману §

5 июня 1940 г.

Дорогой друг,

Бернам не признает диалектики, но диалектика не выпускает его из своих рук. Он пойман, как муха в паутине. Удар, который он нанес Шахтману, непоправим. Какой урок о принципиальных и беспринципных блоках! Бедный Эберн. Четыре года тому назад он нашел защитника своих семейных клик в лице Святого Папы Мости и его прикадилы Спектора; теперь он повторил тот же самый эксперимент с отошедшим от церкви католиком, Бернамом и его адвокатом, Шахтманом… В добрые старые времена нам приходилось ждать долгое время, годы, а то и десятилетия, прежде чем прогноз подтвердится. Но теперь темп событий так быстр, что подтверждение приходит неожиданно, на следующий же день. Бедный Шахтман!

С наилучшими пожеланиями,

Лев Троцкий

О «Рабочей» партии §

(Отрывок)

Это интервью с Троцким было проведено 7 августа 1940 г. Оно осветило четыре вопроса: мобилизация в США; рабочий класс Соединенных Штатов и фашизм; возможность самостоятельного хозяйства, ограниченного американским континентом; и вот этот вопрос о «Рабочей» партии /И-R/.

7 августа 1940 г.

Вопрос: Как вы думаете, были ли политические разногласия достаточно многочисленными, чтобы оправдать раскол между большинством и меньшинством?

Троцкий: Этот вопрос следует осмыслить диалектически, не механически. Что означает это ужасное слово «диалектика»? Оно означает, оценивать вещи в их развитии, не в их неподвижном состоянии. Если мы возьмем политические разногласия сами по себе, то мы прийдем к выводу, что они недостаточны для раскола, но если они развиваются к склонности отвернуться от пролетариата в сторону мелкобуржуазных кругов, то те же самые разногласия получают совершенно иную оценку, другой вес; они связаны с иной социальной группой. Это очень важный фактор.

Перед нами факт, что меньшинство откололось от нас несмотря на все меры, принятые большинством для предотвращения раскола. Это означает, что их внутреннее социальное чувство было таким, что им невозможно оставаться вместе с нами. Это — мелкобуржуазное течение, не пролетарское. Если вы желаете в этом еще раз убедиться, то вот отличный пример в статье Дуайта Макдональда.

Во-первых, что характеризует пролетарского революционера? Никто не обязан участвовать в революционной партии, но если он становится членом, то он относится к партии серьезно. Поскольку мы призываем народ к революционному преобразованию общества, то на нас лежит огромная ответственность и мы должны к ней серьезно относиться. И что же такое наша теория, если не инструмент для нашей деятельности? Марксистская теория является этим инструментом, потому что мы до сих пор не нашли ничего получше. Рабочий, не фанатик в отношении своих инструментов: если они наилучшие из всех имеющихся, то он к ним относится бережно; он не бросает их и не требует прекрасных, но несуществующих инструментов.

Бернам — это интеллектуальный сноб. Он выбирает одну партию, оставляет ее, выбирает другую. Рабочий не может так поступать. Если он вступает в революционную партию, обращается к народу, призывает массы к действию, это так же как генерал во время войны — он должен знать, куда он их ведет. Что вы скажете о генерале, который заявляет, что его пушки слишком плохие и нужно подождать десять лет пока изобретут орудия получше, а пока что всем следует вернуться по домам. Но Бернам рассуждает именно так. Поэтому он выходит из партии. Но безработица продолжается, война продолжается. Эти вещи нельзя отложить. Оказывается, только Бернам откладывает свою деятельность.

Дуайт Макдональд не сноб, он просто дурак. Вот его слова: «Интеллектуал, если он желает принести обществу пользу, не может вводить себя или других в заблуждение, не принимает фальшивку за чистую монету, не может забыть во время кризиса то, что он выучил в течение многих лет». Хорошо. Совершенно верно. Дальше: «Лишь в том случае, если мы встретим ужасные годы впереди со скептицизмом и с преданностью, — со скептицизмом по отношению ко всем теориям, правительствам и социальным системам; с преданностью по отношению к революционной борьбе масс, — только тогда мы оправдаем себя, как интеллектуалы».

Вот перед нами один из лидеров так называемой «Рабочей Партии», который считает самого себя не пролетарием, а «интеллектуалом». Он говорит о скептицизме по отношению ко всем теориям.

Мы готовились к этому кризису, изучая, строя научный метод, и это метод марксизма. Приходит кризис, и мистер Макдональд говорит: «будьте скептичны ко всем теориям», а потом говорит о преданности к революции, но не заменяя это никакой новой теорией. Хотя, может быть это его собственная теория скептицизма. Но как же мы можем работать без теории? Что такое борьба масс и что такое революционер? Вся эта статья скандальна, а партия, которая терпит такого человека в своем руководстве не серьезна.

Я вновь цитирую: «Какая же у этого зверя (фашизма) природа? Троцкий настаивает, что это ни больше, ни меньше, чем знакомый феномен бонапартизма, где одна клика поддерживает себя у власти путем натравливания класса на класс, таким образом добиваясь временной автономности для государственной власти. Но эти новейшие тоталитарные режимы вовсе не временны; они уже изменили глубинную хозяйственную и социальную структуру, не только манипулируя старыми формами, но также уничтожая их внутреннюю жизненность. Является ли нацистская бюрократия новым правящим классом, а фашизм — новой формой государства, подобной капитализму? Это сомнительно».

Тут, он создает новую теорию, новое определение фашизма, но он все же хочет, чтобы мы сомневались во всех теориях. Он и рабочим скажет, что их инструмент и приборы, с которыми они работают не имеют значения, но что они должны преданно работать! Я полагаю, что рабочие найдут для него довольно резкое выражение.

Все это весьма характерно для разочарованного интеллектуала. Он видит войну, ужасную эпоху впереди, потери, пожертвования, и он пугается. Он начинает распространять скептицизм, но все-таки думает, что скептицизм можно объединить с революционной преданностью. Мы может развить революционную преданность лишь тогда, когда считаем что она имеет смысл и возможности, и мы не можем так считать, не имея рабочей теории. Тот, кто преподает теоретический скептицизм — является предателем.

В фашизме мы оценили три отдельных элемента:

1. Тот элемент, который фашизм разделяет со старым бонапартизмом, т.е., использование классовых противоречий для завоевания государственной властью большей независимости. Но мы всегда подчеркивали, что старый бонапартизм существовал во время подъема буржуазного общества, а фашизм — это государственная власть во время упадка буржуазного строя.

2. То, что фашизм является попыткой буржуазии преодолеть, перепрыгнуть через противоречие между новой технологией и частной собственностью без упразднения частной собственности. Это «плановое хозяйство» фашизма. Это попытка спасти частную собственность но, в то же время, контролировать частную собственность.

3. Преодолеть противоречие между новой, современной технологией производительных сил внутри ограниченного пространства национального государства. Новая техника не может ограничиваться старым национальным государством, но фашизм пытается преодолеть это противоречие. В результате — война. Мы уже анализировали эти элементы.

Дуайт Макдональд оставит партию, так же как и Бернам, но поскольку он чуточку ленивей, он это сделает позже.

Бернама одно время считали «ценным»? (good stuff). Да, пролетарская партия в нашу эпоху должна использовать каждого интеллектуала, который может сделать вклад в развитие партии. Я много месяцев провел с Диэго Ривера, чтобы спасти его для нашего движения, но я не смог. Первый Интернационал имел свои проблемы с поэтом Фрейлигратом, который к тому же был весьма капризным. Второй и Третий Интернационалы имели проблемы с Максимом Горьким. Четвертый Интернационал — с Риверой. Все они отошли от нас.

Бернам был конечно ближе к нашему движению, но Кэннон в нем сомневался. Он пишет, имеет некоторое формальное знакомство с мышлением, неглубокое, но гибкое. Он может перенять у тебя идею, развить ее, написать о ней хорошую статью — и забыть ее. Автор может забыть эту идею — а рабочий не может. Но пока мы можем применять таких людей, хорошо. Муссолини в свое время тоже считался «ценным»!

Письмо к Альберту Голдману §

9 августа 1940 г.

Дорогой друг,

Я не знаю, видели ли вы статью Дуайта Макдональда в августовском номере его журнала «Partisan Review».

Этот человек являлся последователем Бернама, интеллектуальным снобом. После дезертирства Бернама, Дуайт Макдональд остался единственным представителем «Науки» в партии Шахтмана.

В вопросе о фашизме Макдональд подает жалкую компиляцию плагиатов из нашего арсенала, которую он выдает за свои собственные открытия, и которой он противопоставляет какие-то банальности, характеризуя их как наши идеи. И все это — без перспективы, непропорционально и без элементарной интеллектуальной правдивости.

Но и это не самое худшее. Сирота Бернама провозглашает: «Мы должны вновь проверить холодным и скептическим глазом самые важные предпосылки марксизма» (стр. 266). А что должна делать бедная «Рабочая Партия» во время этой проверки? Что делать пролетариату? Они конечно должны подождать результата проверки Дуайта Макдональда. Результатом, наверное, явится дезертирство самого Макдональда в лагерь Бернама.

Последние четыре строки статьи не могут являться ничем, кроме подготовки этого личного дезертирства.

«Лишь в том случае, если мы встретим ужасные годы впереди со скептицизмом и с преданностью — со скептицизмом по отношению ко всем теориям, правительствам и социальным системам; с преданностью по отношению к революционной борьбе масс — только тогда мы оправдаем себя, как интеллектуалы».

Революционная деятельность основанная на теоретическом скептицизме является наиболее неловкой из всех возможных внутренних противоречий. «Преданность к революционной борьбе масс» невозможна без теоретического понимания законов революционной борьбы. Революционная преданность возможна лишь если ты уверен, что твоя преданность разумна, достаточна, если она соответствует своим целям. Такая гарантия может родиться лишь в теоретическом понимании классовой борьбы. «Скептицизм по отношению ко всем теориям», это всего лишь подготовка к собственному дезертирству.

Шахтман продолжает молчать; в качестве «Генерального Секретаря» он слишком занят, чтобы защищать «самые важные предпосылки марксизма» от мелкобуржуазных обывателей и снобов…

С дружеским приветом,

Л. Троцкий

 

Письмо к Крису Эндрюс §

17 августа 1940 г.

Дорогой Крис,

Мне очень понравилась ваша оценка антипацифистской позиции, занятой партией. В ней два важных превосходства: во-первых, она революционная по сути, и основана на всем характере нашей эпохи, когда все вопросы будут решаться не только оружием критики, но и критикой оружия; во-вторых, она совершенно свободна от сектанства. Мы не навязываем абстрактное подтверждение собственной правоверности на события и настроения масс.

Бедная «Labor Action«* за 12 августа пишет: «В этой борьбе против мобилизации в армию мы на 100% вместе с Люисом». Мы вместе с Люисом ни на один процент, потому что Люис пытается защитить Капиталистическое Отечество с помощью полностью устарелых мер. Громадное большинство рабочих понимают или чувствуют, что эти средства — профессиональные добровольные армии — устарели с военной точки зрения и весьма опасны с классовой точки зрения. Именно поэтому рабочие стоят за мобилизацию. Это весьма запутанная и противоречивая форма позиции за «вооружение пролетариата». Мы не отвергаем эту огромную историческую перемену наподобие сектантам всяких мастей. Мы говорим: «Мобилизация? Да. Но проведенная нами самими». Это отличная точка отправления.

С наилучшими пожеланиями, я остаюсь вашим другом,

Ваш старик

* Газета Шахтмана и Аберна /И-R/.

 

Перечень имен

Большое число заметок в этом разделе позаимствовано из Примечаний к различным томам Собрания Сочинений Троцкого, которые выходили в Москве до 1927 года. Эти цитаты помечены томом, откуда они взяты, напр. /Т. 4/. Добавления, сделанные редакцией Iskra Research, помечены /И-R/. Непомеченые заметки также составлены редактором.

POUM (Partido Obrera Unifikazia Marxista, Рабочая Партия Марксистского Объединения) — центристская партия в Испании во время Испанской революции и Гражданской войны. В 1935 г. испанские оппозиционеры (троцкисты) вступили в Рабоче-Крестьянский Блок и порвали с Четвертым Интернационалом. Эта партия произносила левые фразы, но не решалась на революционные действия. По оценке Троцкого, POUM явилась главной помехой на пути образования настоящего революционного руководства в Испании.

ILP (Independent Labour Party, Независимая Рабочая Партия) — лево-центристская формация в Великобритании.

SAP (Sozialistischer Arbeiter Partei, Социалистическая Рабочая Партия) — лево-центристская формация в Германии.

Аристотель (384-322 гг. до нашей эры) — великий греческий философ, систематически разработавший все отрасли знания своего времени, впервые установивший законы так называемой формальной логики и положивший начало естественно-историческому исследованию природы. Философия Аристотеля имела громадное влияние на все последующее развитие философской мысли и в эпоху позднего средневековья приобрела в европейских странах значение непререкаемого авторитета во всех вопросах научного знания. /Т. 20/

Бердяев, Николай Алексеевич (1874-1948) — русский философ-идеалист. Был в первой половине 90-х годов почти марксистом, но затем скатился к «мистическому неохристианству» (перешел, по его собственным словам, «от марксистской лже-соборности, от декаденство-романтического индивидуализма к соборности мистического неохристианства»). Сейчас Бердяев находится за границей, среди прочих белогвардейских профессоров. /Т. 2/

Берн, И. (Bern, I.) — один из сторонников Шахтмана и Бернама в руководстве СРП.

Бернам, Джеймс (James Burnham) (1905-1987) — профессор философии; один из руководителей Социалистической партии; затем в руководстве СРП. Он порвал с троцкизмом и социализмом в 1940-м году, в годы войны служил в Office of Strategic Services, разведочном управлении США, после войны был пропагандистом преследования коммунистов во время погонь за ведьмами в 1950-е годы, редактором правого идеологического журнала «National Review». Бернам долгие годы был идеологическим вождем крайне правого крыла американской буржуазии, поборником Холодной Войны.

Бернштейн, Эдуард (1850-1932). Германский социал-демократ, литературный наследник Энгельса, ведущий теоретик эволюционного социализма. Берншейн жил в Лондоне в 1888-1901 гг. и был связан с английским фабианским движением. В конце 1890-х годов Б. разработал теорию постепенного, эволюционного движения к социализму. В 1899 г. опубликовал «Предпосылки социализма и задачи социал-демократии», которая подверглась резкой критике со стороны левых и центра германской С.-Д. партии. Пацифист во время войны, Б. был в руководстве центристской USPD. После войны вернулся к SPD и в 1919 году стал членом контрреволюционного социал-демократического правительства.

Блюм, Леон (1872-1950) — Руководитель Французской Социалистической партии после ее откола от коммунистической партии в 1920 г. Реформист Блюм, на волне массовой рабочей борьбы в 1936 году вознесенный в кресло Премьер Министра в правительстве Народного Фронта, преследовал решительную политику защиты капитализма. Сталинисты поддержали его призыв к реформистской защите буржуазной демократии против фашизма. Блюм был одним из ведущих лиц, ответственных за предательство французского пролетариата в его революционных чаяниях накануне Второй Мировой войны. Он услужил французскому капитализму также и после войны, руководя чисто «социалистическим» кабинетом министров в 1946 г. Эти лже-социалисты и лже-коммунисты защитили колониальные интересы французской буржуазии.

Богданов (наст. имя Малиновский), (псевдонимы: Вернер, Максимов, Рядовой), Александр Александрович (1873-1928) — сын народного учителя. Окончив тульскую гимназию с золотой медалью, поступил в Московский университет на естественный факультет. В декабре 1894 г. был арестован как член союзного совета землячеств и выслан в Тулу. В Туле стал работать в подпольных рабочих кружках в качестве пропагандиста; на этой работе он близко сошелся с В. Базаровым и И. Степановым. От народовольческих идей, которые он разделял в юности, Богданов вскоре перешел к социал-демократическим взглядам. Из лекций, которые он читал в марксистских кружках, составился его известный «Краткий курс экономической науки». В 1898 г. он написал свою первую философскую книгу — «Основные элементы исторического взгляда на природу». После окончания университета в 1899 г. был арестован в Москве за пропаганду и, просидев полгода в тюрьме, был выслан на 3 года в Вологду. В ссылке Богданов продолжал свою научно-литературную работу. В 1902 г. под его редакцией был выпущен сборник «Очерки реалистического мировоззрения», направленный против незадолго до того появившихся «Проблем идеализма». С конца 1903 г. он редактировал марксистский журнал «Правда», выходивший в Москве.

Отбыв ссылку осенью 1903 г., Богданов в 1904 г. поехал в Швейцарию. Там он примкнул к большевикам и на собрании 22 был выбран в Бюро Комитетов Большинства (БКБ) — первый большевистский центр. Осенью вернулся в Россию, с декабря 1904 г. работал в Петербурге в БКБ и в Петербургском Комитете. Весной 1905 г., на съезде в Лондоне (III съезд, большевистский), был докладчиком по вопросу о вооруженном восстании, а также по организационному вопросу, и был выбран в первый большевистский ЦК. По возвращении в Петербург участвовал в редакции большевистской «Новой Жизни» и был представителем ЦК в Совете Раб. Деп., где и был арестован 2 декабря 1905 г. Освобожденный в мае под залог, прошел представителем от большевиков в ЦК, бывший в том момент меньшевистским. Вскоре был арестован и выслан за границу, но вернулся в Россию и нелегально жил в Куоккале вместе с Лениным, работая в редакциях большевистских органов. По вопросу о III Думе он был бойкотистом и настаивал на отзыве из нее с.-д. депутатов. В конце 1907 г. Богданов был отправлен за границу, в составе тройки (с Лениным и Иннокентием) для редактирования большевистского органа «Пролетарий». Летом 1909 г. был в качестве «отзовиста» устранен из большевистского центра, а в январе 1910 г., после слияния фракций большевиков и меньшевиков, должен был уйти из ЦК партии. Осенью 1909 г. участвовал в организации первой партийной рабочей школы (на Капри), осенью 1910 г. в организации второй школы (в Болонье). В 1909 г. пытался создать собственную левую фракцию «богдановцев». Издавал за границей газету «Вперед» при участии Луначарского, Алексинского, Ст. Вольского и др. («Впередовцы»). В дни Октябрьской революции Богданов оказался в числе ее противников.

Одновременно с практической деятельностью Богданов уделял большое внимание и научно-философской работе. Им выпущен ряд книг, в которых он пытается обосновать самостоятельное философское направление (так называемый «эмпириомонизм»), но на самом деле дает только эклектическую смесь марксистских и махистских элементов. Несостоятельность теоретических взглядов Богданова раскрыта в блестящих статьях Плеханова и особенно в философском трактате Ленина («Материализм и эмпириокритицизм»).
Еще в 1909 г. Богданов выпустил брошюру «Современное положение и задачи партии», где впервые сформулировал лозунг «пролетарской культуры». Из других статей по вопросам пролетарской культуры отметим: «Культурные задачи рабочего класса» (1911), «Искусство и рабочий класс», «Социализм науки, о пролетарской науке», «О пролетарской культуре» — сборник статей 1904-1924 гг. Взгляды Богданова на отношение рабочего класса к культуре и искусству оказали несомненное влияние на нынешних защитников идеи «пролетарской культуры». /Т. 21/.

Следует добавить что во время войны, совершенно отойдя от политики, Богданов работал фронтовым врачем в Красной армии. После революции стал членом Комакадемии, читал курсы экономики в Московском университете. В 1926 г. основал Институт переливания крови. В 1928 г., пытаясь излечить больного малярией и сделав над собой опасный эксперимент, Богданов погиб. /И-R/

Бордига, Амадео (Bordiga, Amadeo) (1889-1970) — один из основателей Итальянской КП; исключен в 1929 г. за «троцкизм». Бордига организовал ультра-левую группу, которая одно время поддерживала Международную Левую Оппозицию, но порвала с троцкистским течением в 1932 г.

Браудер, Ерл (Browder, Earl) (1891-1973) — вождь американского сталинизма в 30-е годы. Браудер родился в Австралии.

Броквей, Феннер (Brockway, Fenner) (1888-1988) — руководитель Независимой Рабочей Партии в Великобритании (Independent Labour Party) в 20-30-е годы. Также возглавлял центристское Лондонское-Амстердамское Бюро.

Бруно — смотрите Рицци.

Булгаков, Сергей Николаевич (1871-1944) — экономист и философ-публицист, типичный представитель реакционной интеллигенции, совершивший эволюцию от марксизма к идеализму, и от идеализма к мистицизму. Был приват-доцентом Московского Университета по кафедре политической экономии и профессором Московского Технического Училища. Принадлежал к «легальным марксистам». В 1903 г. выпустил известную книгу «От марксизма к идеализму». С 1906 г. он уже покидает почву философского идеализма и становится на точку зрения религиозного мистицизма, называя себя вначале христианским социалистом. Позднее становится кадетом и избирается депутатом во II Думу. Булгаков был одним из участников сборника «Проблемы идеализма» и реакционного сборника «Вехи». После Октябрьской революции Булгаков принял сан священника. В настоящее время он находится в эмиграции. /Т. 20/

Бюффон, Джордж (Buffon, Georges-Louis Leclerc, comte de) (1707-1788) — французский натуралист. Бюффон известен тем, что он попытался обобщить современные знания о природе и организовал публикацию 50-томной научной энциклопедии. Он успел опубликовать при своей жизни лишь первые 36 томов. Бюффон был также известен за свои рассуждения о литературе и исскустве. Троцкий часто вспоминает крылатое выражение Бюффона: «Стиль — это весь человек» (Le style, c’est l’homme meme).

Ван Ейженорт, Жан (van Heijenoort, Jean) (1912-1986) — один из молодых французских сторонников Троцкого. Был несколько раз секретарем Троцкого в его ссылке в Турции, Франции, Норвегии и Мексике. Несколько раз расходился с Троцким. Отошел от троцкистского движения в 1946 году. Стал профессором философии в Брандайском Университете возле Бостона.

Вебер, Джек (Weber, Jack) (1896- ) — вступил в Комм. Лигу Америки в 1930 году и стал одним из руководителей движения. Поддерживал Эберна но порвал с ним по поводу вступления в Соц. партию. Вышел из СРП в 1944 г.

Вейсборд, Альберт (Weisbord, Albert) (1900-1977) — американский коммунист; был исключен из Компартии в 1929 г. и основал Коммунистическую Лигу Борьбы. Вейсборд в начале 1930-х годов принадлежал к Международной Левой Оппозиции, но его политическая линия колебалась между поддержкой Левой и Правой оппозиции. В дальнейшем он вообще порвал с марксизмом и работал профчиновником в Американской Федерации Труда.

Верекен, Джордж (Vereecken, George) (1894-1978) — лидер сектантской фракции в бельгийской секции Четвертого Интернационала в 30-е годы.

Ганди, Мохандас Карамчанд (Махатма) (1869-1948). Вождь буржуазной индийской партии Конгресс, известный из-за своей борьбы за независимость от империалистического правления Великобритании. Ганди настаивал на методе ненасильственного гражданского сопротивления. Его про-капиталистическая политика не могла разрешить национальные и демократические задачи индийской революции; его идеология тянула назад движение индийских масс. Ганди был убит индусским фанатиком вскоре после независимости.

Гегель, Георг Вильгельм Фридрих (1770-1831) — великий немецкий философ-идеалист, оказавший исключительное влияние на развитие западно-европейской философии и русской общественной мысли в 40-60-х годах прошлого века (Белинский, Герцен, Чернышевский, Бакунин). В противоположность метафизическому образу мышления, господствовавшему в научной мысли в XVIII столетии и рассматривавшему объективный мир и его отражение в человеческой психике, как систему неизменных и замкнутых в себе элементов, Гегель выдвинул диалектический метод, который, наоборот, требует изучения окружающей природы и человеческой истории в их движении и взаимной связи. С точки зрения Гегеля нет ничего неизменного и постоянного. Наоборот, все течет, все изменяется, все находится в беспрерывном движении, но это движение совершается не эволюционно, а диалектически, т. е. путем противоречий. По Гегелю абсолютное понятие или абсолютный дух есть основа всего существующего. Развитие этого абсолютного духа по имманентным законам и составляет диалектический процесс.

«С этой точки зрения процесс развития, совершаемый природой и человечеством, есть лишь копия самостоятельного развития понятия, совершающегося вечно, но неизвестно где, независимо от человеческого сознания, так как сама пророда и человек рассматриваются Гегелем как инобытие духа» (Энгельс, «Анти-Дюринг»).

Маркс и Энгельс, ученики Гегеля, после основательной критики всей гегелевской философии, в корне изменили идеалистическую диалектику. Коренное изменение заключалось в переходе на материалистическую точку зрения. Абсолютный дух Гегеля был отброшен, его место заняла материя.

«Диалектика, которая, таким образом, была сведена к науке об общих законах движения как во внешней природе, так и в человеческом мышлении, получила существенно иное содержание. Именно материальный мир рассматривался не как комплекс готовых вещей, а как комплекс процессов, в которых вещи, кажущиеся нам неизменными, равно как и их мысленное отражение в нашей голове, т. е. понятия, проходят беспрерывно смену возникновения и уничтожения» (Там же). /Т. 20/

Герланд — смотрите Ван Ейженорт

Гогенцоллерн — династия прусских королей, ставших во второй половине 19-го века императорами объединенной Германии.

Гольдман, Альберт (1897-1960) — один из руководителей Социалистической Рабочей Партии, адвокат по профессии. Гольдман провел первое расследование покушения на Троцкого в 1940 году. Он оставил СРП в 1946 г.

Грин, Вильям (1873-1952) — Консервативный президент цеховой Aмериканской Федерации Труда. Вместе с большинством руководства AФТ, Грин боролся против массовой организации промышленных, неквалифицированных рабочих. В 1935 г. Джон Люис организовал Комитет Индустриальных Организаций, сумевший впоследствии организовать миллионы неорганизованных рабочих. В 1936 г. Грин выдворил КИО из AФТ. КИО оформился в массовый профцентр CIO в 1938 г.

Гулд, Натан (Gould, Nathan) (1913- ) — вступил в Комм. Лигу Америки в 1932 г. и был одним из руководителей молодежного троцкистского движения. Во время раскола 1940 г. был на стороне Шахтмана.

Гюисманс, Камилль (Huysmans, Camille) (1871-1968) — бельгийский политический деятель; умеренный фламандский социалист. Гюисманс получил высшее образование и начал свою карьеру профессором филологии. С молодости он примкнул к бельгийской социалистической партии и с 1905 по 1922 год служил секретарем Второго Интернационала. По окончании Первой Мировой войны Гюисманс выдвинул платформу фламандской культурно-политической автономии и химерные планы социальных реформ, как противовес революционным настроениям бельгийских рабочих, и стал министром образования в 1925-27 гг. Во время нацистской оккупации Г. бежал в Англию и выдвинулся в эмиграционных кругах бельгийских буржуазных патриотов. После войны Гюисманс стал премьером в коалиционном правительстве в 1946-47 гг. и министром образования в 1947-49 гг.

Дан, Винсент (Dunne, Vincent Raymond) (1889-1970) — с молодости в революционном движении; член IWW, затем Американской Компартии. Вступил в Левую Оппозицию в 1928 г. В 1934 г. был одним из руководителей стачки транспортных рабочих в Миннеаполис. Один из ведущих руководителей СРП.

Добс, Фарел (Dobbs, Farrell) (1907-1983) — руководитель стачки транспортников в г. Миннеаполис в 1934 г.; вступил в Коммунистическую Лигу Америки незадолго до начала стачки; стал одним из выдающихся рабочих вождей в СРП.

Дубровинский, Иосиф Федорович (1877-1913) — участник революционного движения с 1893 года, один из руководителей фракции большевиков, член ЦК в 1903-5 и в 1908-10 гг. Погиб в Туруханской ссылке.

Дуглас, Луис (Douglas, Lewis Williams) (1984-1974) — консервативный политический деятель, стоящий на правом крыле Демократической партии в 20-е и 30-е годы. Даглас был ярым врагом профсоюзов и социально-реформистских законопроектов Рузвельта в 30-е годы. Он возглавил федеральное агенство по управлению торговым флотом во время Второй Мировой войны.

Дьюи, Джон (Dewey, John) (1859-1952) — выдающийся американский философ и педагог. Дьюи был в начале неогегельянцем, но в дальнейшем разработал вид прагматизма, который он называл «экспериментализмом» или «инструментализмом». Характерной чертой этой философии была попытка объяснить практическую функцию идей и понятий. Дьюи рассматривал научные исследования и к экспериментацию как единственно способные дать конечный ответ на все социальные, философские и общественные проблемы. В 1937 году Дьюи возглавил комиссию независимых общественных деятелей, которая занялась изучением обвинений Сталина против Троцкого во время Московских Процессов. Эта комиссия отправилась в Мексику и в течение недели слушала опровержения и свидетельства Льва Троцкого. В конце опросов и тщательного анализа документов, Комиссия Расследования признала Троцкого невиновным и заключила что Московские Процессы являются судебными подлогами и клеветой.

Жухо, Леон (Leon Jouhaux) (1879-1954) — Реформистский руководитель французских профсоюзов и Французской Социалистической партии, глава CGT (Confederation Generale du Travail) в то время. Жухо был отъявленным патриотом и шовинистом во время Первой Мировой войн, занял позицию против Русской революции и в 1921 г. возглавил реакционную фракцию отколовшуюся от CGT. Он стал одним из основных руководителей оппортунистского Aмстердамского профсоюзного интернационала. Вновь вступив в CGT в 1935 г. во время Народного Фронта, Жухо еще раз порвал со сталинистским профцентром после заключения Германо-Советского Пакта и сформировал анти-коммунистический профцентр CGT-Force Ouvriere в 1947 г. В 1949 г. он организовал анти-коммунистический международный профцентр Международную Конфедерацию Свободных Профсоюзов и в 1951 был за это награжден Нобелевской Премией Мира.

Иккес, Гарольд (Ickes, Harold LeClair) (1874-1952) — либеральный адвокат, сделал себе имя в судебных процессах и законопроектах за защиту природы и ограничение разорения природных богатств частными монополиями. Был одним из ведущих сторонников программы Рузвельта, Нью Дил.

Интернациональный Секретариат — являлся подкомитетом Интернационального Исполнительного Комитета Четвертого Интернационала.

Истмен, Макс (Eastman, Max) (1883-1969) — ведущий американский поэт и писатель; симпатизировал Троцкому в 1920-е годы; являлся переводчиком нескольких книг Троцкого на английский язык. Затем передвинулся направо; стал редактором серии упрощенных книг для массового читателя, «Reader’s Digest».

Каммингс, Гомер (Cummings, Homer Stille) (1870-1956) — адвокат по профессии и близкий сотрудник Рузвельта. Президент Рузвельт назначил Каммингса Генеральным Прокурором Соединенных Штатов в 1933-39 гг.

Картер, Джозеф (Carter, Joseph) — один из основателей Коммунистической Лиги Америки и ведущий член троцкистского движения. В 1938 году был выбран в Национальный Комитет СРП. Во время раскола был сторонником Шахтмана и стал ведущим членом Рабочей партии.

Кларк, Джордж (1913-1964) — вступил в Ком. Лигу Америки в 1929 г. Был одним из ведущих рабочих представителей в партии. Вышел из СРП в 1953 г. вместе с Кокраном.

Клифф, Тони (Cliff, Tony) — британский идеолог теории «государственного капитализма». Клифф вышел из троцкистского движения в конце Второй Мировой войны, выдвинув теорию что сталинская бюрократия представляет собой «коллективного капиталиста».

Кокран, Берт (Cochran, Bert) (1917- ) — вступил в Ком. Лигу Америки в 1934 г. и был одним из ведущих рабочих представителей в партии. Порвал с СРП в 1953 г. и пошел резко направо. Кокран написал биографии Адлай Стивенсона и Харри Трумэна и работал в Институте Изучения Коммунизма в Колумбийской Университете.

Куусинен (Kuusinen, Otto Vilhelm) (1881-1964, Москва) — вступил в финскую с.-д. партию в 1905 г., был одним из руководителей кратковременного социалистического правительства в Финляндии в 1918 г., которое было сокрушено местными и германскими белогвардейцами. Куусинен бежал в Советскую Россию и стал чиновником Коминтерна.

Кэннон, Джеймс П. (Cannon, James P.) (1890-1974) — вступил в социалистическое движение в ранней молодости; член революционно синдикалистского движения Industrial Workers of the World и Социалистической партии; один из основателей и руководителей Американской Компартии; в 1928 году возглавил троцкистское движение в США.

Лайонс, Юджин (Eugene Lyons) (1898-1985) — американский журналист в СССР; один из немногих западных журналистов, передающих сравнительно верные данные об обстановке внутри страны в 30-е годы. Известен по своей книге «Assignment In Utopia» («Поручение в Утопии»).

Ландау, Курт (погиб в 1937 г.) — член австрийской Компартии, затем член Левой Оппозиции. Порвал с Международной Левой Оппозицией в 1931 г. Был убит сталинцами в Испании.

Лебрун — был выбран в Интернациональный Исполнительный Секретариат Четвертого Интернационала как представитель Аргентинской секции. Жил в США во время фракционной борьбы и не связывался с аргентинцами или другими латиноамериканскими троцкистами. Принял сторону Шахтмана и вышел из Четвертого Интернационала.

Либкнехт, Карл (1871-1919) — яркая фигура Второго Интернационала, горячий оратор и пропагандист в борьбе с милитаризмом в довоенный период. Единственный депутат Рейхстага, проголосовавший против военных кредитов. Либкнехт был за свою оппозицию войне лишен депутатского полномочия и рекрутирован в армию. Во время Германской революции Либкнехт и Люксембург возглавили революционное движение Спартаковцев и руководили революционным восстанием в Берлине. Оба были зверски убиты белогвардейцами в январе 1919 г.

Линней, Каролус (Linnaeus, Carolus) (1707-1778) — шведский ботаник. Линней изобрел первую практическую систему классификации растений.

Люис, Джон (Lewis, John L.) (1890-1969) — президент горняцкого профсоюза с 1920 г. до своей смерти. Ведущий сторонник массовых индустриальных, а не цеховых, профсоюзов.

Люитт, Моррис (Lewit, Morris) (1903- ) — вступил в Комм. Лигу Америки в 1930 г. и был одним из лидеров Социалистической Рабочей Партии до начала 60-х годов.

Макдональд, Дуайт (Macdonald, Dwight) (1906-1982) — редактор мелкобуржуазного радикального журнала «Partisan Review». В 1939-40 гг. был некоторое время членом СРП и фракции Бернама-Шахтмана. Оставил марксистское движение, стал сторонником анархизма, затем левым либералом.

Маннергейм, Карл (Mannerheim, Carl Gustaf Emil) (1867-1951) — царский офицер из финно-шведской семьи; Маннергейм отличился в Русско-Японской войне; во время Первой Мировой он был произведен в генерал-лейтенанты и стал командиром корпуса. Ярый реакционер и монархист, Маннергейм бежал в Финляндию после Октябрьской революции и возглавил финскую Белую гвардию, которая с помощью германских войск кроваво раздавила финскую Красную гвардию и социал-демократическое правительство. В декабре 1918 г. Маннергейм стал регентом Финляндии, но когда через семь месяцев была провозглашена республика, он отошел от политики и занялся благотворительными делами в помощь финским ветеранам Первой Мировой и гражданской войн.
В 1931 г. с поправением финского правительства, Маннергейм вернулся к политике и стал во главе Военного Совета. Он руководил постройкой сети укреплений на Карельском полуострове, названном в его честь Линией Маннергейма. Маннергейм искуссно руководил финскими войсками во время Зимней войны 1939-40 гг. против СССР.

В 1941 году, дождавшись удобного момента, Маннергейм поддержал с севера германское вторжение в СССР. В 1942 г. Маннергейм был произведен в маршалы. Советские войска с трудом сдержали финское наступление, а в 1944 году сами перешли в наступление в Карелии. В августе 1944 г. Маннергейм занял кресло Президента Финляндии и заключил перемирие с СССР. Вскоре он подписал мирный договор, уступив СССР некоторые балтийские островные укрепления и пообещав придерживаться дружественного нейтралитета по отношению к Советскому Союзу.

Маслов, Аркадий (Maslow, Arkady) (1891-1941) — ведущий лидер Германской Компартии в 20-е годы; исключен из ГКП в 1927 году за его поддержку Объединенной Оппозиции в СССР. Несколько лет был сторонником троцкистского движения.

Молинье, Рэймонд (Molinier, Raymond) (1904- ) — Один из основателей французской Левой Оппозиции. Исключен из Четвертого Интернационала в 1935 г. за публикацию собственной газеты «La Commune».

Морган — династия американских банкиров. Особенно известны Джон Пирпонт (1837-1913) и Джон Пирпонт младший (1867-1943).

Мости, А. Дж. (Muste, A. J.) (1885-1967) — протестантский священник, работал в рабочем движении. Во время Великой Депрессии занял лево-радикальные позиции, руководил Американской Рабочей Партией, которая объединилась с американскими троцкистами в Рабочую Партию в 1934 г. В 1936 г. Мости порвал с марксизмом и вернулся к церкви.

Народный Фронт — В августе 1935 года на седьмом съезде, Коминтерн, ставший к тому времени послушным органом сталинской реакционной внешней политики, резко повернул вправо. Новая линия выдвигала союзы между рабочими партиями и либеральным крылом империалистической буржуазии во имя борьбы против войны и фашизма. Политика народного фронта сменила ультралевую, авантюристскую и сектантскую политику «третьего периода», выдвинутую в 1928 году. В 1936 году во Франции и в Испании к власти пришли правительства Народного Фронта. Подчиняя независимые интересы пролетариата интересам «демократических» и «миролюбимых» капиталистов, народный фронтизм привел рабочий класс к кровавым поражениям и открыл дорогу войне и фашизму. Стратегический опыт Франции и Испании детально рассмотрен Троцким во многих статьях и работах.

Национальный Комитет — ведущий комитет Социалистической Рабочей Партии; избирается на съезде партии. Политический Комитет и Секретариат являются подкомитетами НК.

Негрин, Хуан (Negrin, Juan) (1894-1956) — испанский премьер министр в 1937-39 гг.

Олер, Гуго (Oehler, Hugo) (1903-1983) — один из ведущих троцкистов в США в первые годы движения. Руководил сектантской фракцией и сопротивлялся повороту к массам в 1934-5 гг. Его фракция нарушила партийную дисциплину и была исключена в 1935 г.

ППС (Польская социалистическая партия) — возникла в 1892 г. Объединяла преимущественно интеллигентские и мелкобуржуазные группы, хотя в Польше в то время уже существовало массовое рабочее движение. Главной целью и основным стержнем программы ППС была борьба за национальную независимость Польши; достижение этой независимости партия объявила ближайшей целью польского рабочего движения. Против этого социал-патриотического лозунга самым решительным образом выступила Роза Люксембург, доказывая, что независимость территории не является практически необходимым условием для успешности революционной борьбы. В 1906 г. от ППС отделилось левое крыло, «левица», которое в 1918 г. слившись с с.-д. партией Польши, образовало польскую компартию.

После раскола основное ядро ППС постепенно перерождается в шовинистическую мелкобуржуазную партию. В настоящее время ППС является главной опорой буржуазной диктатуры в Польше и ведет бешеную борьбу с коммунистическим движением польского пролетариата. /Т. 4/

Пивер, Марсо (Pivert, Marceau) (1895-1958) — руководитель левой фракции во Французской Социалистической партии.

Райт, Джон Дж. (Wright, John G.; настоящее имя Джозеф Ванцлер) (1902-1956) — член КЛА и один из выдающихся идеологов в СРП. Являлся также переводчиком работ Троцкого на английский язык.

Рассел, Бертран (Russell, Bertrand Arthur William Russell, 3rd Earl Russell of Kingston Russell, Viscount Amberley of Amberley and of Ardsalla) (1872-1970) — английский ученый из богатой и родовитой семьи. Рассел стал известен за свою работу в области математической логики. Рассел был убежденным пацифистом, сидел в тюрьме за антивоенную пропаганду во время Бурской войны. После Второй Мировой войны он стал всемирно известен за общественную поддержку пацифизма и пропаганду ядерного разоружения.

Риззи, Бруно (Rizzi, Bruno) (1901-1977) — итальянский коммунист-оппозиционер. В 1939 году Рицци опубликовал во Франции небольшую книгу «Бюрократизация мира», в которой он обсуждал тенденцию правительств принимать все более тесное участие в экономике различных по своей классовой основе стран. Он вывел из этих наблюдений теорию бюрократии, как класса.

Ситрин, Вальтер Макленнан (Citrine, Walter McLennan) (1887-1983) — Крайне правый реформист, генеральный секретарь британского Конгресса Профсоюзов в 1926-1946 г.г. В 1925 году Ситрин был членом делегации Конгресса Профсоюзов в Советский Союз. Он участвовал в историческом предательстве Всеобщей стачки 1926 года и за свои заслуги перед буржуазией получил дворянское звание рыцаря в 1935 г.

Снефлит, Хенрикус (Sneevliet, Henricus) (1883-1942) — в 1902 г. вступил в голландскую с.-демократическую партию. Эмигрировал в Яву и основал там Индонезийскую Компартию. Избран в 1920 г. в Исполком Коминтерна и был представителем Коминтерна в Китае в 1921-23 гг. В 1924 г. присоединился к Левой Оппозиции; в 1927 г. порвал с Коминтерном. В 1929 г. Снефлит основал в Голландии Революционную Социалистическую партию, которая в 1933 г. вошла в Интернациональную Коммунистическую Лигу, предшественницу Четвертого Интернационала. Снефлит порвал с Четвертым Интернационалом в 1938 г. В 1942 г. был казнен нацистами.

Спектор, Морис (Spector, Maurice) (1898-1968) — один из основателей и начальных руководителей Канадской Компартии. В 1928 г. Спектор выступил за Левую Оппозицию и был исключен из КП. Спектор был центральной фигурой в канадском троцкистском движении до 1939 года, когда он вышел из партии.

Спенсер, Герберт (Spencer, Herbert) (1820-1903) — английский философ, один из основоположников эволюционного мировоззрения. Его главный труд — «Система синтетической философии». Спенсер исходит в своей философии из противоположения между познаваемым и непознаваемым. Анализ «основных начал» познания приводит, по мнению Спенсера, к заключению, что за пределами познаваемых являений есть нечто, абсолютно недоступное познанию и поэтому составляющее законную область веры (принцип ignorabimus). Задачей философии, как высшего обобщения наших научных знаний, является установление закона, господствующего над всеми явлениями. Таковым Спенсер считает закон эволюции, которому подчинен мир в целом и все его явления. Изучая специальные формы эволюции, Спенсер останавливается, главным образом, на развитии организмов, общественных форм и психической жизни. В своих социологических положениях Спенсер широко пользуется аналогией между обществом и организмом, строя на ней свою систему социологии. В области социальной политики он был противником всякого государственного вмешательства в жизнь личности и с этой точки зрения выступал против социализма. В этой защите «свободы личности» против «тиранической» власти коллектива, равно как и в дуалистическом противопоставлении знания и веры, ярко сказалась классовая буржуазная природа этого выдающегося мыслителя. /Т. 20/

Стольберг, Беньямин (Stolberg, Benjamin) — американский журналист, член полного Комитета Расследования в обвинения против Троцкого (Комитета Дьюи).

Стэнли, Шерман (Stanley, Sherman) — журналист в СРП, сторонник Шахтмана и Бернама.

Суварин, Борис (Souvarine, Boris) (1895-1984) — Во время Первой Мировой войны Суварин вступил в левое крыло Французской Социалистической партии. Был одним из основателей Французской Компартии в 1920 г. и член ИККИ в 1921-24 гг. Был исключен из партии в 1924 г. за поддержку Троцкого. Суварин поддался глубокому пессимизму в отношении сталинистской дегенерации рабочего движения. В 1929 году он порвал с Троцким, позднее вообще отошел от марксизма. В конце 30-х годов он написал биографию Сталина.

Томас, Норман (Thomas, Norman) (1884-1968) — давнишний лидер реформистской Социалистической партии с конца 20-х годов.

Трон, Альбер (Treint, Albert) (1889-1971) — один из лидеров Французской Компартии, в 1927 году исключенный за поддержку Левой Оппозиции. Он через несколько лет отошел от Оппозиции.

Фильд, Б. Дж. (Field, B. J.) — член КЛА в Нью-Йорке. Исключен за нарушение дисциплины в 1932 г., но принят обратно в партию по совету Троцкого. Был вновь исключен в 1934 г. и основал центристскую формацию, просуществовавшую до Второй Мировой войны.

Фишер, Рут (Fischer, Ruth) (1895-1961) — одна из руководителей Германской Компартии в 20-е годы; исключена из ГКП в 1927 году и основала Ленинбунд вместе с Масловым и Урбансом.

Форд, Генри (Ford, Henry) (1863-1947) — гениальный американский инженер и организатор промышленности. Форд ввел систему интегральных поточных линий в производстве частей и сборке автомобилей. Эта рациональная и экономная система была широко перенята и значительно облегчила и удешевила производство многих промышленных продуктов. Что менее известно, это общественные мнения Форда: его реакционное патерналистское отношение к рабочим, ярое сопротивление организации профсоюзов, антисемитизм, поддержка фашизма, яркое невежество (он заявил: «История — это более или менее чушь»).

Фрей, Джозеф (Frey, Josef) (1882-1957) — социал-демократический журналист до Первой Мировой войны; президент Венского Совета Солдатских Депутатов в 1918 г. Вскоре вступил в компартию; в 1927 г. исключен за солидарность с Левой Оппозицией.

Уорд Вильям Ф. (Warde, William F.; настоящее имя Novack, George) (1905-1992) — вступил в КЛА в 1933 г.; был секретарем Американского Комитета Защиты Льва Троцкого в 1937 г. Затем долгие годы был одним из руководителей СРП и прославился как знаток марксистской философии.

Урбанс, Гуго (Urbahns, Hugo) (1890-1946) — вступил в германскую с.-д. партию еще до Первой Мировой войны, и в Германскую КП в 1920 г. За поддержку Левой Оппозиции Урбанс был исключен и ГКП в 1926 году и был одним из основателей Ленинбунда в 1928 г. Член Международной Левой Оппозиции до 1930 г. и руководитель одного из сектантских уклонов. В 1933 г. эмигрировал в Швейцарию.

Хаксли, Томас (Huxley, Thomas Henry) (1825-1895) — английский биолог и философ; ведущий защитник и проповедователь теории Дарвина о развитии животных видов и естественном подборе. В молодости Хаксли произвел серию биологических исследований, потрясших научный мир. Во второй половине своей жизни Хаксли плодотворно обогатил английскую систему образования, введя научную методику в обучение точных наук. Сам Хаксли был агностиком и он смело боролся против засилия церкви в системе образования.

Хансен, Джозеф (Hansen, Joseph) (1910-1979) — Охранник и секретарь Троцкого в Койоакане в 1938-40 гг.; тайно был агентом ГПУ; затем перешел на службу в американское Федеральное Бюро Расследования и в течение нескольких десятков лет служил главным шпионом империализма в Социалистической Рабочей Партии.
Хансен вступил в американское троцкистское движение в 1934 году и вошел в доверие своим серьезным подходом к теории и политике. Он был доверенным охранником Троцкого до смерти последнего, а затем вернулся в США и выдвинулся в высшее руководство Социалистической Рабочей партии.
Хансен был одним из наиболее активных сторонников воссоединения СРП с паблоистами и нападал на Международный Комитет за «сектантство». К началу 60-х годов, когда давнишние лидеры американского троцкизма начали уходить на пенсию, Хансен выдвинулся в главного политического лидера СРП. Именно он привлек группу студентов из Карлтонского колледжа к руководству партией и всячески прикрывал их от критики.
Когда в 1975 году Международный Комитет обнаружил документы, раскрывающие шпионскую роль Сильвии Франклин, Хансен публично защищал эту сталинскую шпионку как «примерного товарища». В ходе анализа рассекреченных документов американского правительства, МКЧИ обнаружил досье Федерального Бюро Расследования о секретных встречах Хансена с агентами ФБР в 1940 году. Хансен сначала отказался объяснять эти встречи, а затем дал невероятные отговорки.
Известный агент ГПУ Луис Буденц свидетельствовал что Хансен и Франклин были агентами ГПУ, засланными в троцкистское движение для подготовки покушения на Троцкого и других провокационных действий.
Социалистическая Рабочая партия до сего дня защищает Хансена и Франклин от разоблачения.

Хук, Сидней (Hook, Sidney) (1902-1989) — один из целого поколения американских радикалов, которые некоторое время заигрывали с марксизмом, но оставались на философских позициях прагматизма и эклектики. Свое отвращение к сталинизму эти прагматики расширили на политическую поддержку капитализма.

Цилига, Анте (Ciliga, Ante) (1898-1992) — один из руководителей Хорватской и Югославской Компартий; был представителем ЮКП в Коминтерне в Москве. В 1929 г., как и большинство югославского коммунистического руководства, выступил на стороне Левой Оппозиции. Арестован в 1930 г.; провел три года в тюрьме и два с половиной года в сибирской ссылке; затем выслан из СССР. Цилига некоторое время сотрудничал с Троцким, затем перешел на сторону социал-демократии.

Шахтман, Макс (Shachtman, Max) (1903-1972) — один из руководителей Американской Компартии. В 1928 году он основал вместе с Кэнноном и Эберном Коммунистическую Лигу Америки. Шахтман долгие годы был одним из выдающихся вождей и литераторов американского троцкизма. Он порвал с троцкизмом в 1940 г., основал так называемую Рабочую Партию, которая отказалась от защиты СССР и заняла в начале Второй Мировой войны (до входа США в войну) позицию невмешательства. Эта партия просуществовала до 50-х годов, отходя все дальше и дальше направо. В 1950 г. она поддержала американский империализм во время Корейской войны. В 1958 г. Шахтман ввел эту формацию в Социалистическую партию в которой перешел к правому крылу. К концу своей политической карьеры Шахтман поддерживал американскую войну во Вьетнаме.

Эберн, Мартин (Abern, Martin) (1898-1949) — один из основателей Американской Компартии, затем вошел в Левую Оппозицию и стал одним из руководителей троцкистского движения. Откололся от СРП в 1940 г. и организовал вместе с Шахтманом Рабочую Партию. Затем отошел от политики.

Эндрюс, Крис (Andrews, Chris) — молодой член СРП в 1939-40 гг., охранник Троцкого в Койоакане. Эндрюс вышел из СРП в начале 50-х годов.

Share on FacebookShare on VKTweet about this on TwitterShare on Google+

Добавить комментарий